Отвернулся на минуту, не сразу понял, что стриженый затылок передо мной сменился.
Молодой бармен, здоровяк с ястребиным носом, вяло перекатывает во рту, тренируя челюсти, розовую, уже изжеванную резинку. Выплюнуть, что ли? Заложить другую?
А широкий парень в углу, возле аквариумного стекла, в одиночку, самозабвенно, вышаркивает под грохот ногами. Странный парень, не похожий на других. В ковбойке. Пьяный.
И еще один человек в углу. Тоже странный. Не смотрит на девиц. Навис тяжело головой над стойкой. Тычет окурком в пепельницу в такт музыке. Палец постукивает по стенке стакана. В такт музыке. Задумался...
И вдруг у одного из стриженых умный взгляд, усталость, ожидание.
Пора! Хватит на сегодня бродвейского ширпотреба.
Внизу, в подземке, полицейский меланхолично поправляет свой широкий толстый ремень. Тряска вагонов. Грохот вагонов. Людское молчание.
В ДЕБРЯХ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА
I
Даже после Нью-Йорка Лос-Анджелес поражает темпом. Когда пытаешься подытожить впечатления от этого города, то все они — и облик Лос-Анджелеса, и встречи, и беседы, и даже статистика, взятая из справочников,— увязываются лишь сложным, нервным, восхищающим и пугающим темпом. Этот темп нельзя охватить математической формулой, хотя в Лос-Анджелесе, пожалуй, больше, чем где-либо в Америке, людей, желающих начертить такую кривую, которая расставила бы по местам настоящее и позволила бы заглянуть в будущее. Это темп стихии, разбуженной человеком и оседлавшей его.
Своим названием город обязан францисканскому монаху отцу Креспи. Он прибыл в эти некогда тихие места два века назад в составе экспедиции Портоло и 2 августа 1769 года, обратив внимание на протекавшую возле их лагеря речку, окрестил ее длинно и пышно: Рио де Нуэстра Сеньора ла Рейна де Лос Ан- гелос (Река Королевы Ангелов). Если бы вызвать длиннорясого папашу Креспи с небес и опустить на нынешний сумасшедший хаос Лос-Анджелеса, он, во- первых, вряд ли бы нашел полюбившуюся ему речку среди скопищ домов, автомашин и автострад и, во- вторых, отрекся бы от своего крестника как от наваждения дьявола.
Темп Лос-Анджелеса физически выражает себя в скоростях мощных автомашин, освобожденных от пут светофоров. А люди слились с машинами. Люди, как новые, необыкновенные кентавры, и это сравнение пришло мне на ум не после чтения романа Джона Апдайка, а на лос-анджелесских автострадах, называемых фривеями. Вот они несутся и сзади, и спереди, и по бокам от тебя, нагнув гривы голов, нависнув над баранкой, слившись с корпусом машины, защитив себя ветровым стеклом. Но если мифический кентавр был как бы на грани между животным и человеком, как бы перерастал в человека, отделяясь от животного, то кентавр лос-анджелесский уже «перерастает» человека, проецируясь в машину.
Чем труднее рационально подытожить Лос-Анджелес, тем больше дорожишь немудреными, но сильными ощущениями, и главное, неотвязным ощущением скорости. Как будто тебя — помимо твоей воли — включили микроскопической частичкой в неохватное, равное стихии, механически быстрое движение миллионов тебе подобных.
— В три ночи на дорогах у нас так же оживленно, как в три дня,— повторяли лос-анджелесские знакомые, и интонация выдавала их тревожную гордость за причастность к особому, неусыпному отряду человеческой расы.
Да, верно, город весь в скоростях. И это большие скорости людей, которые не могут не спешить, хотя бы потому, что есть 200 лошадиных сил под капотом машины, а дорога гладко ложится под колеса. И уже через день-два ощущение перманентной скорости так пропитывает тебя, что, кажется, совсем не удивишься, увидя за следующим плавным виражом фантастический космодром с ракетой, нацеленной в зенит, и — ты вполне подготовлен к этому чуду
влетишь, не замедляя движения, в космический корабль, а все остальное будет лишь деталью, не новым качеством, а лишь количественным приращением до второй космической скорости. И растворишься во вселенной. Распылишься. Атомизируешься...
Небо отца Креспи, нависшее над безвестной речкой возле индейских вигвамов, было низким, недвижным голубым сводом. А нынешние его земляки, разогнанные гигантским ускорителем Лос-Анджелеса, чудится, уже оттренированы для космических высот и далей.
Но космодрома я не обнаружил. Космодром, как известно, во Флориде. Я пробыл в Лос-Анджелесе четыре дня в мае 1968 года. И в одно прекрасное утро нас закрутили напоследок его фривеи, донесли до нас горько-освежающий йодистый запах тихоокеанской
волны и выбросили в долины и горы Южной Калифорнии, к червонным секвойям, к мягким, как пудра, пляжам очаровательного маленького Кармеля, к знаменитым холмам Сан-Франциско, этого более рафинированного, но менее мускулистого соперника Лос-Анджелеса на Западном побережье США. И там, в Сан-Франциско, в полночь 4 июня, совсем не глухую, ярко освещенную юпитерами телевизионных камер полночь первичных калифорнийских выборов до меня снова дошел непостижимый темп Лос-Анджелеса.