Но верно говорил поэт, что ни один человек не есть остров и что каждый человек есть часть вселенной.
Вашингтонские прагматисты переоценили фактор грубой силы и недооценили момент диалектической взаимосвязи. В конце концов именно из-за этого просчета одной из «жертв» войны пал сам Роберт Макнамара, первоначальный творец эскалаций, хотя эта жертва не засчитана в полевых body count. Вместо показухи «великого общества» мир увидел муки «больного общества», и Линдон Джонсон отказался от обещания одновременных «пушек и масла». Возник «домашний фронт» против войны.
Диалектика взаимосвязей мстит тем, что весь климат страны пропитан Вьетнамом. Ее интуитивно ощущает молодой преступник, которому «охотничьи экспедиции» сверстников в джунглях дают дополнительный побудительный толчок на темной улице. Она мотивирует протест пытливого студента, критически увязывающего зверскую практику войны с «гуманистическими» теориями антикоммунизма и приходящего к выводу, что его страна экспортирует не свободу и демократию, а разбой, контрреволюцию и империалистическое право сильного. Затем логика диктует ему другой вопрос: что же это за страна и что за система?
Конечно, надо испытать многое, прежде чем сконцентрировать свой протест в динамике самого популярного антивоенного лозунга: «К черту! Нет! Мы не пойдем!». Не на пустом месте возникла и вьетнамская война, и протест против нее того поколения, над которым с колыбели развесили атомный гриб военного психоза.
«Это поколение не знало сурового экономического кризиса, но оно знало нечто худшее,— говорил Мартин Лютер Кинг.— Это первое поколение в американской истории, которому пришлось испытать четыре войны за двадцать пять лет: вторую мировую, холодную, корейскую и вьетнамскую. Это поколение войн, и оно показывает свои рубцы... И все-таки мы не можем назвать это поколение потерянным поколением. Это мы потерянное поколение, потому что именно мы не смогли дать им мирное общество».
Так что же, конфликт поколений? «Насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом», если вспомнить слова Лермонтова? В известной мере да, хотя нет единого поколения детей и единого поколения отцов, особенно в классово враждебном обществе, и чрезмерно широкое «мы», исходящее от Кинга, может ввести в заблуждение.
Чьи отцы и чьи дети? — это определяет и наличие конфликта, и его природу. Внимательнее всего «большая пресса» приглядывается к студенчеству, причем по разным причинам. Во-первых, там формируется будущая элита нации. Затем, там в массе выходцы из буржуазной среды, на которую в Америке всегда обращено больше внимания. Наконец, там перемены в настроениях наиболее заметны. Дело не только в антивоенных выступлениях студенчества. Есть другие сдвиги, беспокоящие правящий класс.
Большой бизнес тесно связан с университетами, снабжая их деньгами и заказами на научные исследования и рассчитывая на приток молодой крови в корпорации, на свежие мозги талантливых способных выпускников. Еще четыре-пять лет назад проблема молодых мозгов решалась легко. Более того, система записывала в свой актив растущую тягу студентов в мир большого бизнеса, в штаб-квартиры ведущих корпораций. Теперь положение изменилось. «Кажется, продавать холодильники эскимосам лишь немного труднее, чем убеждать нынешних студентов в добродетелях службы в корпорациях»,— пишет газета «Уолл-стрит джорнел», наведя справки в университетах и корпорациях. Последние пускаются во все тяжкие, дабы доказать, что бизнес «не только делает доллар, но и хочет помочь человечеству», что «корпоративная жизнь может быть богатой и содержательной», но их доводы находят «обескураживающе малый» отклик. Самую сильную неприязнь к прелестям «корпоративной жизни» проявляет цвет студенчества, а за ним, собственно, и идет охота.
Это новое явление заметили все. Видный английский историк Арнольд Тойнби, погостив в 1967 году три месяца в американских университетах (его восемнадцатый визит в США с 1925 года), нашел, что «за последние два года случилось больше перемен, чем за все остальные сорок лет». «Я обнаружил, что молодежь в Америке с отвращением говорит об идеалах родителей»,— подчеркивает Тойнби, поясняя, что идеалы сводятся к тому, чтобы делать деньги. Такую перемену он считает «важной, даже драматической».
Действительно, своеобразное уклонение от службы в корпорациях не менее драматично, чем антивоенное движение студенчества, хотя оно, конечно, не столь массово и не так громко дает о себе знать. Еще один показатель: заявления о приеме в «корпус мира» сократились на 35 процентов. Число волонтеров сократилось, потому что молодые идеалисты, которые раньше, не разобравшись в истинном назначении корпуса, шли в него с наилучшими побуждениями, теперь поняли, каким лицемерием отдает от агитации «корпуса мира» в странах Азии, Африки и Латинской Америки в то время,, когда во Вьетнаме «агитацией» занят американский экспедиционный корпус.