...А через три месяца, продолжал Спок, он предал всех нас, тех, кто доверял ему, сделал именно то, что обещал не делать.
На обратном пути я спросил его, чем объяснить колоссальный успех его детской книги. Он ответил: во-первых, дешевая; во-вторых, полная; в-третьих, написана очень просто.
Может быть, тяга к простоте и дает цельность его характеру. Ему внушали и внушают, что в сложное дело войны и политики незачем соваться детскому доктору.
Но для него сложность не стала теми деревьями, за которыми уже не видно леса,— жестокости и несправедливости войны. Он не считает себя пацифистом. Не без колебаний примкнул к сторонникам мира, вступив шесть лет назад в либеральную антивоенную организацию «За разумную ядерную политику» («СЕЙН»).
Либералы его разочаровали.
— Меня обескуражило отсутствие воинственности в движении за мир,— говорит он.— Они, конечно, искренни, но так трудно заставить их что-либо делать. За последние годы число членов «СЕЙН» выросло с 20 тысяч до 23 тысяч. Если в результате такой ужасной войны организация выросла лишь на 3 тысячи, то что это за антивоенная организация?
Он ушел от либералов к радикалам. От протеста в рамках благонамеренности к антивоенному сопротивлению, к организации массовых кампаний за отказ молодежи участвовать в войне. Его окрыляет массовость протеста, но он видит и рыхлость, разно- перость, иллюзии. Одно время витала идея создания третьей партии — «мира и свободы» — в национальном масштабе, выдвижения Спока или Кинга ее кандидатом в президенты на предстоящих выборах. От идеи отказались, так как, по словам доктора Спока, движение «новых политических сил» в смысле организованности «ужасно слабое движение».
— Мы собрали бы не больше миллиона голосов. А что дальше? Полное разочарование,— говорит он.
Вьетнамские прозрения заставили его сделать решительный вывод о природе американской политики. Доктор Спок считает ее империалистической. Но добавляет:
— Большинство американцев не думает, что мы — империалисты. У них такое мнение: мы — хорошие ребята. Например, сначала сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а потом послали туда помощь через Красный Крест. Чем не хорошие ребята?
Я снова и снова смотрю на этого человека. Мучаю его вопросами, пытаюсь повернуть его новыми гранями. Он, конечно, не политик. Он, разумеется, не марксист, а стихийный, может быть, временный радикал, который интуицией честного человека докапывается до истинных пружин американской политики. Он честный сын своей страны. Откровенно говорит с иностранцем о ее промахах и пороках, но не хочет дать ее в обиду — ведь в ней есть такие, как он, как сотни тысяч его соратников, и вместе они берут на себя гигантский труд смыть черные пятна с образа Америки.
А прежде всего доктор Спок — врач-гуманист, увлеченный больше психологией, чем экономикой и политикой. Он мечтает о новых книгах, адресованных молодым и взрослым, и уже работает над ними. «Смысл жизни и любви»—так будет названа книга для подростков. «Вера в человека» — это книга для взрослых. Доктор Спок говорит о двойственной природе человека, о борьбе добра и зла.
И, возвращаясь к своей любимой теме, теме о молодежи, он говорит, как клянется:
Все мои книги о том, чтобы внушать молодежи веру в человека, дать ей достойные авторитеты, на которые можно опереться... Дети от трех до шести лет играют в родителей. Девочки изображают матерей, мальчики — отцов. С шести лет они начинают имитировать родителей посерьезнее. И если у тех нет высоких стремлений, дети духовно идут на дно. А у нас, к сожалению, над высокими идеалами слишком часто смеются. Сейчас мы, правда, поворачиваем от этого.
...Последний поворот возле гранитного утеса, неведомо как уцелевшего на высоком, некогда диком бреге Гудзона среди домов и автострад. И этот знакомый, всегда волнующий миг. Как занавес распахнулся на громадной сцене, и с последнего поворота перед нами панорама Манхеттена — шпиль «Эмпайр стейт билдинг», сияющий под чистым апрельским небом, могучее подразделение небоскребов южной части города, среди которых притаилась Уолл-стрит, несметные порядки домищ, белые, идиллические отсюда, дымки над трубами теплоэлектроцентралей. Машина катится вниз, в длиннейшую кафельную нору туннеля под Гудзоном, и мы с тоской выныриваем под дорожные вывески и светофоры, в цепкий плен манхеттенских улиц. Город поглощает и разделяет нас. Конец пути — конец разговора.
Мы прощаемся у Колумбова круга, где стоит мраморная колонна со знаменитым первооткрывателем Америки. Здесь географический центр Нью- Йорка, отсюда он меряет свои расстояния на все четыре стороны света.