- Это правда, про Минск, - рассказывал Петька по дороге. - Еще 28 июня немцы заняли. У нас их нет, зато полиция уже имеется. Сами же местные записались. Они про всех знают, кто и чем дышит, тут не обманешь. Так что в хату вам нельзя. И вообще лучше на улице не показываться. Тут недавно вернулись двое красноармейцев из местных евреев, так их сразу расстреляли. А белорусов и поляков не трогают, но лучше глаза не мозолить. Неизвестно что этим скотам в голову стукнет. Могут отпустить, могут заставить в полицию идти, а могут в лагерь к немцам отправить или на месте стрельнуть...
Старшину затащили в сарай. Под утро появилась уже пожилая худая женщина, которая погнала Тимофеева за горячей водой, керосиновой лампой и чистыми тряпками. Раненому она сунула ремень в рот, чтобы не кричал, поставила Вороновича держать и принялась деловито разрезать штаны и разматывать грязные бинты. В нос шибанул тошнотворный запах.
- Ага, - разглядывая и щупая ногу, сообщила она. - Нормальненько. Свети давай, - прикрикнула на Тимофеева и одним движением вскрыла набрякшую опухоль. Хлынул потоком гной. - Сейчас еще легонько нажмем, - небрежно сказала врачиха и снова полоснула по ране. Старшина выгнулся всем телом, взвыл даже сквозь прикушенный ремень и обмяк. - Ерунда какая, - сказала она, демонстрируя извлеченный маленький зазубренный осколок. - Как мало надо, чтобы человек отправился на небеса. Вот рожать проблемы. А убить легко. На, - сунула она металлическую штуковину Вороновичу, - потом очухается, отдашь на память.
- А как жизнь вообще? - поинтересовался тот.
- Да ничего хорошего... За то, что я здесь делаю непременно расстреляют и меня, и вот его, - она кивнула на Петра. - А заодно и всю его семью. Положено моментально бежать в управу и докладывать о разных чужаках, тем более в форме советской. Но это хоть понятно. Ввели для всех отдельные законы. Евреев заставляют носить повязки, комендантский час с наступлением темноты. Зачем запрещают использовать освещение, ходить по тротуарам понять сложно. Вот почему важно снимать головной убор при встрече с полицией и немцами всем ясно. Утверждаются.
Она вздохнула.
- Здесь сплошь ремесленники живут, больше половины населения, могла бы польза быть для ихнего паршивого Рейха. А по любому случаю нарушения - расстрел. Из пальца их повысасывали, эти запреты. Вот недавно бабу с маленькой дочкой расстреляли за покупку телеги дров. Не положено! А по улицам бродит несколько десятков бандитов, и ищут к кому придраться. Попробуй такому отказать, непременно гадость сделает. Форма черная, на рукаве белая повязка с буквой 'P'. В смысле полицай. Увидите, не ошибетесь. Так что неприятно говорить, но уходить вам отсюда надо. И чем быстрее, тем лучше. И к Случи напрямую не ходи. Там на мосту пост стоит, кто легкой дороги ищет, плохо кончит. Ну, вроде все... Закончила, - отрезая торчащий кончик бинта, сообщила она.
- И когда он сможет ходить?
- Откуда я знаю? - невесело усмехаясь, спросила врачиха, начиная собирать хирургические инструменты. - Думаю недели через две. Точно сказать не могу. И от человека зависит, и от опыта. Я вообще не хирург, а зубной врач.
Она посмотрела на его изумленное лицо.
- Здесь вообще был один врач, один фельдшер и я. Так я из Пинска, перед войной в гости приехала. Ничего не поделаешь, - собирая инструменты, пояснила она. - Врача загребли большевики в 40-м, поехал в Сибирь. Слишком хорошо жил, да еще и лях. Тогда многих забирали с польскими фамилиями. Фельдшера лучше не беспокоить, у него сын в полицаях. Так что радуйся, что хоть кто-то есть. Денька через два зайду, посмотрю, что к чему.
- Как вас хоть зовут?
- Тамара Семеновна, - открывая дверь сарая, сообщила она, не оборачиваясь.
- Ну, как, старшина? - спросил Воронович, оглядываясь на товарища, когда дверь закрылась.
- Да будто все кости вынули и весь мокрый как после купания. Сил нет совсем. Но почти не болит... Что делать-то будем?
- А что тут придумаешь? Тебе отлежаться надо.
- Значит уйдешь?
- Уйду, - неприятным голосом сказал Воронович, - вот только не на восток. Мне что теперь возле Киева искать своих? Так сапоги развалятся столько топать. Надоело мне прятаться и бегать. Какая собственно разница, где немцев убивать? На мосту пост, на железнодорожной станции тоже кто-то должен быть.
Кормиться я здесь буду, - подумал, не озвучивая. Надеюсь, Трофимов не откажет, а вот стрелять где подальше. Волки возле своего логова скот не режут, чтобы пастухи не беспокоились. Вот и я не буду рядом с местом лежки никого трогать. Лучше уйти на пару переходов подальше и быть спокойным, что ловить не начнут. Через недельку вернусь, проведаю, если жив буду. Как нормально ходить сможет - заберу. И семью Трофимовых подводить не стоит, и вместе всегда лучше, чем в одиночку. А дальше уже судьба. Что будет, то и будет. Каждый убитый в Белоруссии фашист никогда не выстрелит в красноармейца на фронте.