Дом Котреллов, выбеленный кирпичный особняк в колониальном стиле, казался слишком просторным для вдовы с двумя детьми. Ларри сидел с младшей сестрой и пригласил стоящего под снегом Перри зайти в дом.
– У нас проблема, – сказал Перри, когда они пришли в комнату Ларри. – Сегодня я видел твою мать с моим отцом.
– Да, они поехали в город по каким-то церковным делам.
– Что ж, я вынужден спросить еще раз. Ты не выдал нашу тайну?
Ларри потер крылья носа там, где сальные железы, и понюхал пальцы – одна из привычек, выдававших его неуверенность. Перри тоже любил запах своих сальных желез, но все-таки лучше их нюхать, когда никто не видит.
– Ты понимаешь, почему я спрашиваю?
– Тебе нечего опасаться, – ответил Ларри. – Дело прошлое, разве что мне еще девять дней нельзя смотреть телевизор. Я пропущу Апельсиновый кубок.
– То есть ты не упомянул обо мне.
– Я тебе уже клялся. Хочешь, Библию принесу?
– Не нужно. Я просто не ожидал, что твоя мама поедет в город с моим отцом. Они были вдвоем. У меня дурное предчувствие, что мы еще услышим об этом.
– А чего ты ждал? Ты же торгуешь травой.
– Именно об этом я и говорю. Если меня разоблачат, мне придется куда хуже твоего.
– Но меня уже наказали.
– Сам виноват, мой друг.
Ларри кивнул, вновь коснулся лица.
– Что в пакете?
– Подарок брату. Показать?
Перри обрадовался возможности похвастаться Ларри камерой, включить ее и сделать вид, будто снимает, прежде чем она бесповоротно перейдет к Джадсону. Через час (минимальная продолжительность визита, долженствовавшего сойти за дружеский, а не корыстный, каковым и был на самом деле) Перри направился домой под кружившимся в темноте снегом. Он не опасался, что Ларри сломается, даже если на него снова надавят, но не исключал и вероятности, что судьба решится над ним подшутить именно сейчас, когда он дал зарок исправиться, и его поймают с поличным. Он по-прежнему ждал подвоха от миссис Котрелл, но оставалась нерешенной и еще одна проблема. С тех пор как Бекки в шкафу Первой реформатской уничтожила его как личность, она, казалось, злилась на него еще больше. Перри воображал полномасштабную конфронтацию, во время которой настаивал бы на своей невиновности, причем с запоздалой честностью (поскольку отныне поклялся не употреблять и не продавать вещества, изменяющие сознание), но сестра обвинит его, и это подорвет доверие к Перри.
Услышав, как Бекки плачет, Перри, притаившийся в их с Джадсоном комнате, принял это за промысел Божий. Последовавший разговор с сестрой завершился нежным объятием – ощущение, будто Перри вознаградили за данный себе зарок. Он бы тем и довольствовался, если бы так не обрадовался, что впредь не нужно ждать от Бекки подвоха. Эта эгоистическая радость сводила на нет его доброту и бросала тень на ощущение, будто Перри вознаградили. Разве истинная доброта не награда сама по себе? Быть может, чтобы поступок считался подлинно добрым, он не только должен быть лишен всякой корысти, но и не должен приносить какого бы то ни было удовлетворения?