Перри, не зажигая свет, открыл слуховое окно со средником.
– В доме тяга, как в каминной трубе, – пояснил он. – Все время сквозняк, даже с закрытой дверью.
– Я смотрю, ты здесь все знаешь.
– Окурок потушишь о внешний подоконник.
– Погоди. Ты что, куришь?
– Рассказывай дальше. Ты вроде хотела еще что-то сказать.
Из кладовки и правда сквозило. Мэрион высунула голову в окно, оставаясь в тепле, – выглянула в снег, почувствовала на лице снежинки, хотя была под крышей. Выдыхала дым, но дыма не ощущала.
– Ну, в общем, – продолжала она, – в конце концов я потеряла рассудок. Бродила по городу утром в Рождество, и меня забрала полиция. Завтра будет ровно тридцать лет. Меня отвезли в окружную больницу, оттуда перевели в женское отделение Ранчо “Лос амигос”, куда лучше не попадать. Но не могли же они выпустить меня обратно на улицу, вот и заперли в палате с решетками на окнах, с кучей пациенток еще ненормальнее меня, и я до сих пор не понимаю, каким чудом поправилась. Психиатры говорили, что у меня совсем юный мозг. И “пластичный” – так они это называли. Говорили, возможно, мои гормоны угомонятся – что я подвергла их стрессу, потому что слишком долго была одна и потому что… потому. Я им не особо верила, но чтобы меня отпустили, я должна была продемонстрировать примерное поведение, причем по пунктам, а мне так хотелось оттуда вырваться, что в конце концов я стала паинькой. Вот так. Ты должен был это узнать. Что в двадцать лет меня положили в психушку.
Она раздавила окурок о внешний подоконник.
– Понимаешь теперь, почему весной я так испугалась за тебя? Мы ведь с тобой похожи, мы не такие, как все. Твоя бессонница, твои перепады настроения – боюсь, тебе передалось это от меня. Ты унаследовал это по моей линии. И я казню себя из-за этого. Но ты должен об этом знать. Я не хочу, чтобы тебе довелось пережить то же, что и мне.
Отвернуться от окна было трудно, но она сумела. Глаза привыкли к полумраку, и в кладовой казалось светлей. Перри, потупясь, сидел на сундуке с бельем. Она присела перед ним, пытаясь поймать его взгляд, но он прижал подбородок к груди.
– Твой отец об этом не знает, – проговорила Мэрион. – Я никогда не рассказывала ему, что лежала в психушке: я ведь выздоровела. И к моменту нашей встречи уже несколько лет была здорова – пожалуйста, помни об этом. Психиатры оказались правы. Я действительно переросла болезнь.
Тут была доля лжи, и Мэрион повторила эти слова.
– За меня волноваться нечего. А вот за тебя я волнуюсь. Ты еще подросток, ты очень мне дорог. Ты должен мне рассказать, что творится у тебя в голове. Если что-то не так, мы придумаем, как с этим справиться, но ты должен быть со мной честен. Обещаешь? Ты ведь скажешь мне, что думаешь?
Горячее дыхание Перри отдавало спиртным. Теперь, когда она призналась ему в том, за что винила себя сильнее всего, собственная вина показалась ей еще реальнее, еще больше неотвратимой. Мэрион вспомнила, как медлила у двери пышки, как думала, что выход только один – или подчиниться Божьей воле и посвятить себя Перри, или безбожно посвятить себя себе. От жаркого дыхания сына ее ликование улетучилось, страсть к Брэдли вызывала удивление.
– Солнышко, пожалуйста, скажи что-нибудь.
Он выпрямился, то ли вздохнув, то ли рассмеявшись, и обвел кладовую глазами, точно и не заметил, что мать сидит у его ног.
– Что тут скажешь? Не то чтобы я удивлен.
– Почему?
Он улыбался.
– Я и так знал, что проклят. Да?
– Нет-нет-нет.
– Я тебя не виню. Но это факт. У меня плохо с головой.
– Нет, солнышко. Просто ты умный и чувствительный. В этом нет ничего плохого. Наоборот, это очень хорошо.
– Неправда. Хочешь, докажу?
Перри на удивление проворно поднялся и вскочил на сундук. Достал со шкафа коробку из-под обуви. Не такой реакции она ждала. Ему было ничуть не жаль ее, не страшно за себя. Точно он щелкнул выключателем и теперь не чувствует ничего. Ей знаком этот выключатель. Худшая кара – видеть, как им оперирует твой сын.
Перри снял крышку с коробки, достал прозрачный целлофановый пакетик с какими-то растениями.