– Мне жаль, что наш разговор начался так неудачно. Надеюсь, завтра мы сумеем быть вежливее друг с другом.
– Я написал в призывную комиссию. Отправил письмо сегодня утром.
Отец кивнул, будто знал, что на самом деле это неправда.
– Ты можешь пугать меня сколько угодно, но я знаю, что ты не поедешь во Вьетнам.
– Еще как поеду.
– Мы с тобой не во всем согласны, но я же тебя знаю. Неужели ты правда думаешь, я поверю, что ты намерен пойти в солдаты? Это же нелепо.
Отец произнес это с самодовольной уверенностью в том, что любой его сын – всего лишь копия его самого, и в Клеме вновь вспыхнуло желание причинить ему боль.
– Я понимаю, тебе трудно такое представить, – ответил он, – но некоторые люди действительно расплачиваются за свои убеждения. Ты со своей прихожаночкой можешь сколько угодно ездить к Тео Креншо, изображать добрых белых людей. Можешь сколько угодно дергать сорняки в Инглвуде и любоваться собой. Можешь ходить на свои демонстрации и хвастаться перед прихожанами, среди которых нет ни одного чернокожего. Но как доходит до дела, тебя ни капельки не смущает, что я учусь в университете, а какой-то черный парень едет за меня во Вьетнам. Или бедный белый парень из Аппалачей. Или бедный навахо, вроде сына Кита Дьюроки. Думаешь, ты лучше Кита? Думаешь, моя жизнь важнее жизни Томми Дьюроки? Думаешь, это правильно, что я в университете, а навахо гибнут на войне? Это, по-твоему, не нелепо?
Клем с удовлетворением наблюдал, как растерялся отец, поняв, что сын не шутит.
– Во Вьетнаме вообще не должно быть американских солдат, – тихо ответил отец. – Я думал, мы с тобой в этом согласны.
– А я и согласен. Это поганая война. Но это не значит…
– Это аморальная война. Любая война аморальна, но эта – особенно. И тот, кто там воюет, участвует в аморальном деле. Странно, что приходится тебе это объяснять.
– Да, но я не такой, как ты, пап. Если ты не заметил. Я не имел удовольствия родиться в семье меннонитов. И не верю в сверхъестественное божество, чьи заповеди обязан соблюдать. Я должен следовать своим личным моральным принципам, не знаю, помнишь ли ты, но мой номер в лотерее – девятнадцать.
– Помню, конечно. И ты прав – мы с мамой действительно испытали огромное облегчение, что тебе дали студенческую отсрочку. Если я правильно помню, ты чувствовал то же.
– Лишь потому, что толком об этом не думал.
– А теперь, значит, подумал. Хорошо. Я понимаю, почему студенческая отсрочка кажется тебе несправедливой – твои замечания имеют резон. Понимаю я и то, что из-за номера в лотерее ты чувствуешь обязанность послужить своей стране. Но идти на войну нелепо.
– Может, для тебя и нелепо. А я не вижу иного выхода.
– Ты уже ждал год, так почему бы не подождать еще семестр? Почти все наши войска уже дома. Через полгода наверняка не будет призыва.
– Именно поэтому я иду сейчас.
– Но зачем? Чтобы доказать свою правоту? Ради этого можно было отказаться от отсрочки и объяснить, что по нравственным соображениям не пойдешь служить в действующую армию. Я тоже отказался служить по религиозным убеждениям, вдобавок я священник – тебе наверняка разрешили бы.
– Именно. Ты отказался. А знаешь что? В сорок четвертом году вместо тебя наверняка отправили на войну какого-нибудь белого парня из среднего класса. У меня такого нравственного послабления нет.
– Послабления? – Отец стукнул ладонью по подлокотнику кресла. – Это было не послабление. Это был нравственный выбор, а поскольку большинство американцев войну одобряло, сделать его было сложней, а не легче. Нас обзывали предателями. Нас обзывали трусами, выживали наших родителей из города – кого-то даже посадили. Мы дорого заплатили за свой выбор.
Клем вспомнил, как некогда гордился нравственными принципами отца, и бразды решимости ослабли в его руках. Он натянул их изо всех сил.
– Ну да, к твоему счастью, нашлось немало желающих сразиться с нацистами.
– Это их нравственный выбор. Допускаю, что в той ситуации этот выбор был оправдан. Но Вьетнам? Нашему участию в этой войне нет и не может быть оправдания. Это бессмысленная бойня. Те парни, которых мы там убиваем, еще моложе тебя.
– Но они убивают других вьетнамцев. Сентиментальничай сколько угодно, но Северный Вьетнам – агрессор. Они идут на войну, чтобы убивать, – и убивают.
Отец скривился.
– С каких это пор ты заговорил как Линдон Джонсон?
– Джонсон лицемер. Одной рукой подписал Закон о гражданских правах, а другой отправлял во Вьетнам чернокожих из бедных районов. Я об этом и говорю. О лицемерии.
Отец вздохнул, будто спорить с Клемом бессмысленно.