Он попытался развернуть ее лицом к себе, но она нырнула под его локоть и вырвалась. Он шагнул к ней, она отпрянула.
– Не смей!
– Мэрион…
– Член еще не обсох, а уже ко мне лезешь?
Она никогда ему не отказывала. В альковных делах обычно отказывал он.
– Ну и пожалуйста, – сердито ответил Расс. – Я всего лишь хотел…
– Вы с ней друг друга стоите. Иди, я тебя отпускаю. Мне все равно.
Презрение в ее голосе лишило его радости, с какой он мог бы принять ее разрешение. Она и правда умнее него. Как бы Мэрион ни чудила, тут она права, и неважно, что она краснолицая коротышка, а он убил дракона. Пока они женаты (да и если разойдутся), она всегда будет умнее него.
– Думаешь, это я во всем виноват. – Расса трясло. – Но дело не только во мне. Ты виновата не меньше моего. Ты сама все устроила так, будто поддержка нужна мне одному. Ты вечно твердишь: поддержка, поддержка, поддержка. Ни радости, ничего, одна сплошная поддержка. И тебя еще удивляет, что меня от этого тошнит?
– Меня тошнит еще сильнее, чем тебя.
– Но ты сама этого хотела.
– Чего этого?
– Ты хотела детей. Такой жизни.
– А ты нет?
– Моя бы воля, мы посвятили бы себя служению Богу. Ты не была бы домохозяйкой, а я, черт побери, не читал бы проповеди банкирам и в карточном клубе.
– То есть ты хочешь сказать, что именно я тебя в это втянула? Что именно ты пожертвовал собой? Что именно ты сделал мне одолжение, женившись на мне?
– Сейчас? Да. Я так думаю. И если хочешь знать почему, черт побери, посмотри на себя в зеркало.
Он никогда не говорил ей таких жестоких слов.
– Мне больно, – негромко произнесла Мэрион, – но не так сильно, как тебе хотелось бы.
– Я… прошу прощения.
– Ты понятия не имеешь, на ком женился.
– Раз уж я такой идиот, может, ты объяснишь мне?
– Нет. Погоди, сам увидишь.
– Что это значит?
Она подошла к нему, привстала на цыпочки, потянулась к нему губами. На мгновение ему показалось, что она хочет его поцеловать. Но она всего лишь выдохнула ему в лицо. Изо рта у нее несло табачным дымом и перегаром.
– Погоди – и увидишь.
– Не толпитесь у выхода. Если вам так охота стоять, встаньте в очередь. Не надо толпиться у выхода. Все, кто купил билет, займут свои места. Если понадобится второй автобус, мы подадим второй автобус. Он проследует с теми же остановками. Из-за неблагоприятных погодных условий рейсы задерживаются, но по пути следования работает спецтехника. В этой давке вы просто устанете, ничего больше. Посадки не будет, пока вы не перестанете толкаться. Нет, мэм, время отправления пока неизвестно. Как только прибудет техника и вы встанете в очередь, начнется посадка…
Голос не умолкал. Он принадлежал грузной темнокожей женщине, которая устала вряд ли сильнее Клема. Рядом с ним сидела совсем юная мать, малыш на ее коленях спал, раскинув руки, голова его свисала с ее бедра. У выхода собрались человек шестьдесят или семьдесят, большинство чернокожие, все они в жестокий первый час сочельника направлялись на юг – в Сент-Луис, Кейро, Джексон, Нью-Орлеан. На автовокзале было довольно тепло, но Клем до сих пор не согрелся. Он сидел, обхватив себя руками, зажав в кулаке билет. В вокзальном киоске продавали кофе, и Клем попытался объективно оценить силы, гадая, получится ли встать и дойти до киоска. От изнеможения собственное состояние представлялось ему экзистенциальным без причины, как у Мерсо в “Постороннем”.
Если бы, когда он позвонил в дом хиппи, линия оказалась свободна, если бы мать, прежде чем отослать его прочь с заплечным мешком, не сходила наверх, не вернулась с десятью двадцатидолларовыми купюрами и не сунула их ему в руку, и если бы в поезде до Чикаго у него не было времени вновь задуматься о свободе, он бы сделал, как мать велела. Но, вернувшись в Нью-Проспект и обнаружив, что отец его любит, любимая сестра ненавидит, а мать совсем не такая, как он думал, Клем совсем растерялся. Семья вернула его в обусловленные рамки личности, из которых он вознамерился вырваться. В Чикаго из-за сильного снегопада поезд прибыл с опозданием. И когда наконец подошел к вокзалу Юнион, Клем осознал, что не обязан выходить из автобуса в Эрбане, что он не иголка проигрывателя, скользящая по дорожкам привычной пластинки, что он по-прежнему волен вырваться на свободу. Он целый месяц, просыпаясь по утрам, гадал, бросать ли университет. Неужели решение, которое он обдумывал так тщательно и так долго, не перевесит считаные часы, проведенные с семьей, в тот вечер, когда он изнемогал от недосыпа? Он уже не связывал будущее с Шэрон. И даже если бы он сейчас вернулся к ней, не отказался бы от прежних мыслей. Ему пока что не хватало сил принять вызов женщины, он еще был юноша, не мужчина. Примирение с Шэрон не принесет ничего, кроме боли, потому что он снова ее бросит. И вот, добравшись до автовокзала, он купил билет на автобус до Нового Орлеана. Он никогда не бывал в Новом Орлеане. У него было двести долларов, и ему хотелось побыть одному.