Пасха
Расс проснулся в странном доме. Ветер стучал в окна, распылял снег на ветки деревьев, и та половина кровати, на которой обычно спала Мэрион, оказалась нетронута. Расса беспокоило, что Мэрион так и не смягчилась, беспокоило разрешение, которое она дала ему, беспокоило, что Перри принимает наркотики, и он осознал, как сильно зависит от ее поддержки. Не получив этого, он обратился к Богу и молился в постели, пока не почувствовал, что в состоянии надеть халат и выйти в коридор. За закрытыми дверьми спали трое младших его детей. Дверь и занавески в комнате Клема были распахнуты настежь, и в утреннем свете его отсутствие резало глаза. Внизу, на кухне, стоял на плите кофейник. Расс налил чашку кофе, поднялся в кабинет и обнаружил там Мэрион. Она сидела на полу среди подарков и лент, даже не взглянула на него. Мэрион была в том же платье, что и накануне, и при виде нее Расс вспомнил, как оторопел оттого, что, оказывается, хочет ее, и как она унизила его отказом. Он с порога без предисловий сообщил ей, что Перри давал или продавал Ларри Котреллу марихуану.
– Надо же, – откликнулась Мэрион, – именно об этом ты сегодня решил сообщить мне первым делом.
– Я собирался сказать еще вчера. Нужно срочно принять меры.
– Я уже приняла. Он признался мне, что продавал травку.
– Что? Когда?
Она невозмутимо резала оберточную бумагу. Что бы Расс ни сказал, что бы ни сделал, она всегда на шаг впереди.
– Вчера вечером, – ответила Мэрион. – Ему пришлось нелегко, но, судя по тому, что он признался мне во всем, думаю, ему уже легче. Для меня это дело прошлое.
– Он нарушил закон. Ему нужно показать, что каждый проступок имеет последствия.
– Ты хочешь его наказать?
– Да.
– По-моему, зря.
– Мне все равно, что ты думаешь. Мы выступим единым фронтом.
– Единым фронтом? Шутишь?
Ее хладнокровие было страшнее холодности. Расса так и подмывало нарушить его, схватить ее, навязать свою волю. Вчерашняя ссора открыла источник ярости, о котором он понятия не имел.
Мэрион завернула в бумагу коробку с рубашкой.
– У тебя ко мне что-то еще, дорогой?
Ненависть сковала его язык. Расс вернулся на второй этаж, услышал за дверью комнаты голоса Перри и Джадсона. Всего половина восьмого, странно, что Перри проснулся в такую рань. Расса смущало, что его девятилетний сын, с которым у него отношения полуформальные, но теплые, как с давним соседом, делит комнату с наркоторговцем. В данном случае он как отец девятилетнего мальчика предстает не в лучшем свете. Но когда часом позже, направив свою ярость на расчистку подъездной дорожки, Расс увидел, как Перри и Джадсон выходят с санками из дома, Перри искрился таким детским весельем, что Рассу не хватило духу уличить его в содеянном. В конце концов, сегодня канун Рождества.
Вечером за ужином (по традиции – спагетти и тефтели) Перри был само обаяние, и с Бекки они общались не так, как прежде. Куда девалась его снисходительность, ее оборонительный тон? Мэрион не глядела на Расса и за весь вечер съела несколько макаронин и ложку салата. А когда она поддела Бекки из-за Таннера Эванса, пришлось Джадсону объяснить Рассу, что у Бекки появился парень, и Расс не знал, что хуже – то, что он слышит об этом последним, или что ему все равно. Он обитал в мире, состоящем из Фрэнсис, Бога, Рика Эмброуза и черного пятна Мэрион. Если с кем из детей он и чувствовал душевное родство, то с Клемом, и сейчас его убивало, что Клем на праздники уехал к подружке, лишив Расса возможности загладить вину за то, что Клему пришлось его стыдиться. Дабы облегчить ощущение одиночества, он обратился мыслями к Фрэнсис. Представил, как пробует вместе с нею марихуану, представил, как марихуана ослабляет их стеснительность. Потом попытался истолковать волю Бога, выразившуюся в том, что марихуана прошла через руки Перри.
Расс резко поднялся из-за стола и сообщил, что должен срочно позвонить прихожанке. Он направился прочь из кухни, и за спиной его раздался веселый голос Мэрион: