– Похоже, музыка тебя интересует больше, чем я, – произнесла позади него Фрэнсис.
– Извини.
– Не стоит извиняться. Ты волен чувствовать, что хочешь. Я лишь пытаюсь узнать, что именно ты чувствуешь.
– Извини, – повторил он, уязвленный ее упреком, убежденный в его справедливости.
– Может, выключим музыку?
Поспешность, с которой он ухватился за ее предложение и поднял тонарм, вопила о том, что он чересчур охотно уступает чужим желаниям, поскольку своих у него маловато. Пластинка замедлилась, остановилась, Фрэнсис обняла его сзади, прижалась головой к его спине.
– Ты не против? – спросила она. – Дружеское объятие.
Ее тепло вошло в его тело, разлилось по чреслам.
– В этот раз гораздо лучше. Наверное, чтобы поймать кайф, обязательно нужно, чтобы кто-то был рядом. Что думаешь?
Он думал, что его голова вот-вот лопнет от страха. Он слышал свой смешок, предваряющий речь. Смешок был омерзительно лживый, вычурный скрип мышц и сухожилий, непроизвольно вызванный малодушным стремлением подладиться, угодить, сойти за подлинного человека. Теперь все слова, когда-либо им сказанные, внушали ему отвращение, казались неискренними, пропитанными своекорыстием, точно все люди слышали, какой он дурак, и презирали его. За всю его жизнь никто ни разу не высказал ему в глаза, что думает о нем: только Клем был с ним честен. В груди Расса, точно гигантский воздушный пузырь, который не выпустить ни из легких, ни из желудка, теснилось страдание – оттого, что он обидел сына. Расс наклонился вперед, открыл рот, пытаясь изгнать из себя пузырь. Сейчас он походил на прихожан, чьи последние минуты ему доводилось наблюдать: челюсть отвисла, как при агональном дыхании, кожа лица натянулась, точно под ней проступила эмблема смерти. Казалось, следующий миг этой агонии станет для него последним.
Фрэнсис выпустила его, но он не почувствовал облегчения – только стыд. Она ощущала радость, он – ужас. И этот унизительный факт, казалось, неприятно озарил гостиную.
– Свет какой-то странный, – заметила Фрэнсис. – Каждую секунду другой – интересно, он всегда так? Может, травка обостряет зрение?
Ее дружелюбный тон усугубил муку Расса. Небывалое милосердие – ее не отвратило ни уродство его, ни слабость. Он один в целом свете фальшив, он один – человек-призрак.
– Вроде и правда ярче, – неожиданно для себя сказал он, и его поразило, что его рот, произведший эти слова, омерзительно полон слюны.
– Что с тобой? – спросила Фрэнсис. – Я читала, у некоторых трава провоцирует приступы паранойи.
Расс невольно ощутил, что его действительно охватила паранойя. Устыдившись себя, он хрипло солгал:
– Разве что совсем чуть-чуть.
Подойти к ней оказалось выше его сил. Его вновь обуял страх, что дети Фрэнсис застанут их, и еще кухня! Даже с включенной вытяжкой кухня провоняла марихуаной. Надо бежать, пока его не разоблачили. Он мысленно составил фразу “прошу прощения”, пытаясь определить, не выдаст ли она его врожденное уродство. Он не помнил, сказал ли ее, прежде чем вышел из комнаты и схватил висевшее на лестничных перилах пальто.
Он шел обратно в церковь, и ему казалось, будто все его видят, как паука, ползущего по белой стене; Расс силился и никак не мог подобрать выражение лица, в котором не читалось бы смущение. Чудо, что никто на него не глядел. Добравшись до машины, Расс заперся изнутри, улегся на переднее сиденье, спрятавшись от всех. Постепенно он отметил, что паника отступила, но паранойя мучила его с прежней силой. Он вернулся домой, намереваясь укрыться в кабинете и помолиться, но сперва заглянул в кладовку и вытряхнул в ладонь содержимое пепельницы Мэрион. Размазал пепел по лицу, насыпал в рот.
Начался Великий пост – пожалуй, и к лучшему. Стыд и самоуничижение по-прежнему открывали перед ним двери Господней благодати. Былой парадокс – слабость, которую человек переносит с достоинством, укрепляет его в вере – никуда не делся. Смирившись с неудачей, постигшей его с Фрэнсис, Расс попросил Китти Рейнолдс провести следующую встречу кружка без него. Дома уничижился перед Мэрион, сказал, что она прекрасно выглядит, проявил к ней интерес. Она с хладнокровным изумлением ответила: “Я так понимаю, дела с подружкой идут не очень”, – но Расс подставил другую щеку. “Валяй, издевайся, – ответил он. – Я заслужил”. Дни становились длиннее, и когда Расс сидел в сумеречном кабинете, вымучивая мысли, достойные проповеди, из соседней комнаты доносилось покашливание Мэрион: она нашла применение своим литературным способностям – брала на дом корректуру, а на заработанные деньги покупала себе новую одежду, стриглась у лучшего парикмахера. Теперь она выглядела элегантнее, больше походила на ту пылкую девушку, в которую Расс когда-то влюбился, и он задавался вопросом: быть может, брак их все-таки небезнадежен и они сумеют договориться?