Когда сладкий кофе допили, Джинчи записал имена старейшин и предложил прислать им одежду и провиант. Вождя, которого звали Чарли Дьюроки, это предложение не тронуло, и он не поблагодарил Джинчи.
– Странный какой-то, – сказал Джинчи, когда они уехали.
– Но ведь они правы, – проговорил Расс. – Толку от нашей работы чуть.
– Это решили не мы. Ты же знаешь, мне нужно действовать осторожно. Рузвельт хотел, чтобы такими вот лагерями командовали военные.
– Мы должны служить, а не сколачивать столы для пикника.
– Я и служу: забочусь о том, чтобы вас не послали на войну. И если ради этого приходится сколачивать столы для пикника…
Расс попросил разрешения отвезти в Туба-Сити припасы.
– Мне показалось, их не очень-то заинтересовало наше предложение, – ответил Джинчи.
– Но они не отказались.
– У тебя доброе сердце.
– Как и у вас, сэр.
Наутро, погрузив в пикап муку, рис, фасоль, кое-какую одежду, оставшуюся от лагеря для безработных, Расс покатил на север, в Туба-Сити; за рулем сидел помощник интенданта. Наивное воображение Расса рисовало типи или бревенчатые дома на просторах Индианы, лошадей, привязанных к высоким деревьям, прозрачные ручьи, бегущие по мшистым камням; он и правда представлял себе мшистые камни. Он и вообразить не мог продуваемые всеми ветрами бесплодные земли, на которые они въехали после того, как пересекли шоссе 66. Пыль висела в воздухе, покрывала придорожные камни. Вдали мерцали безжизненные холмы. На выгоревшей равнине торчали хоганы, больше похожие на кучи мусора, чем на жилье. В поселениях были хижины из некрашеных серых бревен, руины без крыш, с пробоинами в стенах, повсюду, куда ни глянь, темнел засыпанный пеплом песок, замусоренный ржавыми жестянками и битой черепицей. Детишки помладше, круглолицые, черноволосые, робко махали пикапу. Прочие – старухи в гетрах под юбками, старики с впалым ртом, молодые женщины, судя по глазам, родившиеся несчастными – отводили взгляд.
Туба-Сити оказался настоящим городом: тени в нем было больше, благодаря тополям, но ветра по нему гуляли так же, как на равнине. Расс понял, что лес чем-то похож на Лессер-Хеброн – то и другое виделось ему раем. Полноводные реки, леса, покрытые двойным ковром из снега и хвойных игл, все влажное, белое, пахнущее свежестью, и люди здесь все до единого были белые. В резервации Расс осознал, что значит белизна. Прежде чем прибыть на поезде в Аризону, он не отъезжал от Ле с сер-Хеброна более чем на шестьдесят миль, и хотя кое-кого из фермеров-неменнонитов Депрессия разорила, Расс не видал настоящей нужды. Индейцам некуда деться с бесплодных земель, дожди на которых выпадают редко. Видя, с какой стойкостью навахо сносят лишения, Расс отчего-то чувствовал себя слабаком. Казалось, навахо ближе к чему-то такому, от чего он страшно далек – и сам об этом не знал. С высоты своего белого роста он ощущал себя фарисеем.
– Бог ты мой, ну и унылое местечко, – заметил помощник интенданта.
Дом, к которому их направили, был неуместно мал для вождя племени, но в грязи перед ним чернел знакомый пикап, передняя его часть стояла на глиняных кирпичах. Чарли Дьюроки наблюдал, как молодой человек бьет молотом по гаечному ключу, закрепленному на ходовой части пикапа. Возле одной из шин тощий пес вылизывал свой пенис. С порога дома на белых мужчин в добротном пикапе таращилась девочка в линялом оборчатом платье. Расс выпрыгнул из машины и представился Дьюроки, который был одет так же, как накануне.
– Что у вас? – произнес Дьюроки.
– Что и обещал мистер Джинчи. Одежда и провиант.
Дьюроки кивнул, точно привезенные Рассом припасы скорее тяготили его, чем облегчали бремя. Из-под старого пикапа раздался грохот, крепкое слово, гаечный ключ упал в грязь. В дедовой кузнице бить молотом по ключу считалось преступлением по отношению к ключу. Лучше уж взять рычаг, говаривал Клемент.
– А подлиннее ключа у вас нет? – не сдержался Расс.
– Будь у меня ключ подлиннее, – холодно ответил молодой человек, – разве я взял бы этот?
Он потянулся за ключом, и Расс протянул ему руку.
– Расс Хильдебрандт.
Не обращая внимания на протянутую к нему руку, мужчина подобрал ключ. Широкие плечи обтягивала замшевая рубашка, в хвосте на затылке – ни единого седого волоса. Он вполне мог быть пятнадцатью годами старше Расса, но по лицу индейца трудно угадать возраст.