В темноте коридора светилась табличка “выход”. Из комнаты отдыха в дальнем конце слабо сочился флуоресцентный свет. Трудно вернуться к человеческой хронологии и разобрать, что говорят наручные часы, но Перри понял, что у него осталось тридцать пять минут. Он сунул деньги в карман, обулся и прокрался мимо комнат, захваченных “Перекрестками”. Из одной донесся приглушенный писк девичьих голосов: не спят, вот досада. Что с ними делать, он знал и без объяснений, поскольку, кажется, уже в следующее мгновение обнаружил себя в туалетной кабинке, где втягивал в носовые пазухи неряшливую горку порошка с основания большого пальца. Все это было очень любопытно. Как вышло, что всевидящее существо сидит на унитазе и недоумевает, как здесь оказалось? Окинув мысленным взором предшествующие моменты, он обнаружил помеху. Точка темной материи казалась больше, ее уже нельзя назвать мушкой, точнее было бы описать ее как тревожащую полупрозрачность, каплю с нечетко прорисованными границами. Он не в силах был уловить ее, чтобы рассмотреть хорошенько, однако ощущал ее вредоносную насыщенность знанием, противоречащим его опыту. Невероятно! Невероятно, что даже у Бога мушка в глазу! Бог очень-очень разгневался. И гнев Его, не имея иного выхода, принял форму трех больших доз, которые Он вдохнул одну за другой. Если буйная невоздержанность убьет Его тело, быть по сему.
Он вовремя спустил штаны. Тело не умерло, но извергло из себя кал, точно из перевернутого вулкана. В этой вони, посреди вспышек инородных огней и апокалиптического стука в груди, на него снизошло блаженно-рациональное озарение: вот что бывает, если злоупотреблять. Однако, если вдуматься, эта мысль неуместна. Злоупотребление раздробило его блестящую рациональность на множество осколков, в каждом из которых заключалось озарение, не связанное с другими, и в каждом на миг отражалась раскаленная, как звезда, белизна, пылающая в его желудке: он думал, его вырвет. Но вместо этого вновь испражнился, причем и то, и другое оказалось непредвиденным. Если где и таилось предвидение его в высшей степени неприятного туалетного отклонения, то в туманной капле темной материи, а никак не в уме.
Вытерев задницу в тесной туалетной кабинке навахо, в оковах спущенных штанов, растерявшийся из-за блеска тысяч осколков и удушающего прилива крови к сонной артерии, он не уследил за местонахождением банки. А вспомнив о ней, с уверенностью предположил, что наверняка закрыл ее крышкой и отставил в сторонку. Но нет. О нет, нет, нет, нет, нет. Он опрокинул ее на пол. Ее рассыпавшееся содержимое жадно впитывало струйку воды из подтекающего уплотнения унитаза. На полу образовалась жижица, и ему ничего не оставалось, как собрать ее пальцем обратно в банку, рискуя вымочить оставшийся порошок. Все вдруг утратило смысл. Воплощенное ясновидение, кравшееся по коридору, дабы исполнить свой гениальный замысел, теперь обрывками туалетной бумаги вытирало белесую алкалоидную размазню, зараженную фекалиями и, возможно, туберкулезными бактериями, унижая себя размышлениями, получится ли потом протереть этой же бумагой десны, не наглотавшись патогенов, и не лучше ли (хотя его по-прежнему подташнивало) вылизать пол, дабы не упустить ни миллиграмма.
Рвотный рефлекс убедил его, что лизать пол не стоит. Он утрамбовал намокшую туалетную бумагу в банку и закрыл крышкой. И в этот миг, когда его накрыла волна экстаза, существующая в энных измерениях, накатил всеклеточный оргазм, он вспомнил, что его гениальный замысел призван был обеспечить избыток наркотика, измеряющийся не в миллиграммах, а в килограммах. И тогда он вырвался из угрожающей жизни зоны турбулентности в плавнейший из самых высотных полетов, и все вновь обрело смысл. Как он мог усомниться в правильности своих действий? Почему вообразил, будто злоупотребил? Бог не ошибается! Он великолепен! Великолепен! Он прорвался сквозь ограничения тела в высшие сферы бытия. Точка темной материи съежилась, того и гляди исчезнет, стала такой крошечной, что Бог опять ее полюбил, – милая, безобидная, совсем ничего не знает, или знает самую малость…