Вечером в феврале, накануне того дня, когда Клем наконец до нее дозвонился, она была в баре на концерте “Нот блюза”; народу было не в пример больше, чем в январе. Взрослые женщины за столиками у самой сцены пили, тратили деньги и явно пришли ради Таннера. На середине второй части концерта явился сам Гиг Бенедетти и подсел к Бекки за столик в глубине зала. Гиг устраивал концерты множества групп, и Бекки льстило, что, позволяя ему любоваться ею и трогать ее за локоть, позволяя ему думать, будто бы между ними существует негласное взаимопонимание, она поддерживает внимание Гига к Таннеру.
– Мне неприятно в этом признаваться, – сказал Гиг, – но ты была права. Без этой, как ее, лучше. Дамы на него валом валят, это просто бомба.
Слушать комплименты своей прозорливости, видеть восторженные лица поклонниц Таннера, слышать их пьяные крики, когда он берет двенадцатиструнку и поет один, без группы, знать, что она – та девушка, которая остается с ним наедине: у Бекки дыхание перехватывало от счастья.
Она вернулась домой в два часа ночи, нацеловавшись и наобнимавшись всласть. Несколько часов спустя ее разбудил телефонный звонок, и мать постучала к ней в дверь. За окном серели утренние сумерки.
– Оставь меня в покое, – сказала Бекки. – Я сплю.
– Твой брат хочет с тобой поговорить.
– Скажи ему, что я приду из церкви и перезвоню.
– Сама скажи. Мне надоело передавать его просьбы.
Бекки так разозлилась, что сон как рукой сняло. Она накинула кимоно и протопала мимо дверей, за которыми спали отец и младшие братья. На кухне подошла к телефону, прижала к уху холодную пластмассу, услышала, как мать вешает трубку на третьем этаже.
– Извини, что разбудил, – сказал Клем. – Но у меня не было выхода.
– Мог бы позвонить в приличное время.
– Я уже пытался. Раз так восемь.
– Дай мне свой номер. Я перезвоню тебе после церкви.
– Я работаю. И не могу говорить, когда тебе удобно. Потому что тебе, видимо, неудобно никогда.
– Дел по горло.
– Ну да, конечно. Хотя для своего парня ты каждый вечер находишь время.
– И что с того?
– Я не понимаю, почему ты меня избегаешь.
Он, похоже, считает ее своей собственностью. Бекки молча кипела от гнева.
– Это из-за того, что я сказал про Таннера? Ну извини. Таннер хороший. Достойный парень.
– Заткнись!
– Что, даже извиниться нельзя?
– Мне надоело, что ты лезешь в мою жизнь.
– Не лезу я в твою жизнь.
– Тогда зачем ты звонишь? Зачем меня разбудил?
Из трубки, из какой-то непредставимой комнаты в Новом Орлеане, донесся тяжкий вздох.
– Я звоню, – ответил Клем, – потому что дело плохо и я думал, что ты посочувствуешь мне. Я звоню, потому что у меня полная жопа. Призывная комиссия послала меня к черту.
– В смысле?
– Я им не нужен. Норма крошечная, они ее выполнили. Чисто теоретически меня еще могут призвать, но точно не во Вьетнам. Оттуда уже все возвращаются.
Бекки ничуть не сочувствовала Клему – напротив, злорадствовала, что план его провалился.
– Ты, наверное, единственный человек во всей Америке, который жалеет, что мы уходим из Вьетнама.
– Я не жалею, я просто не знаю, что делать. Я-то думал, что к этому времени уже буду в лагере для новобранцев.
– Так иди в добровольцы. Если тебе так приспичило убивать.
Очередной вздох из Нового Орлеана, на этот раз снисходительнее.
– Ты вообще читала мое письмо? Дело не в том, что я хочу воевать. А в социальной справедливости.
– Я говорю, если тебе так приспичило, иди в добровольцы. Или ты делаешь только то, что велит призывная комиссия?
– Я сделал что мог.
– Ага, заработал очко. Жаль, тебе его не засчитали.
Натянув телефонный провод, она налила в стакан воды из-под крана.
– Я допустил ошибку, – сказал Клем. – Надо было уходить из университета на год раньше. Думаешь, мне это нравится?
Вода была восхитительно холодной, по-февральски холодной.
– Нет, – ответила Бекки. – Я не сомневаюсь, что ты расстроился. Шутка ли, впервые в жизни сделал ошибку.
– Я звоню тебе потому, что думал ненадолго приехать домой. Но теперь что-то не хочется – из-за тебя.
– Чего ты ждал в семь утра?
– А когда еще я мог до тебя дозвониться?
– Я очень занята. Понятно? Мне все равно, приедешь ты, не приедешь, но ради меня этого делать точно не стоит.
– Бекки!
– Что?
– Я не понимаю, что с тобой происходит.
– Ничего со мной не происходит. Мне очень хорошо. Было, пока ты меня не разбудил.
– У меня такое ощущение, будто я отвернулся на минуту, поворачиваюсь – а ты уже другой человек. Баптистская церковь? Серьезно? Ты ходишь в баптистскую церковь? И раздала наследство?