Семья от нее отказалась – за исключением разве что Джадсона, который слишком мал, а значит, не в счет. Клем не общался с ней после февральской ссоры, Перри четыре месяца провалялся в психушке (это стоило бешеных денег), а родители сделали все, чтобы изгадить ей жизнь. Мало того, что отец отобрал у нее деньги и даже не извинился, так еще мать, вместо того чтобы принять сторону Бекки или хотя бы посочувствовать ей, уступила ему безропотно. Никогда еще родители не объединялись против нее и так не липли друг к другу. После Пасхи вернулись из Альбукерке как новобрачные – легкие шлепки, влажные поцелуи, сюсюканье, отец строит матери глазки, мать на него не надышится, слушается во всем. И так же противна ей была их новая набожность. Теперь отец каждую трапезу начинал с длинной молитвы, мать вторила ему дрожащими аминями. Бекки и сама верующая, но не додумалась бы навязывать свою веру людям, которые хотят есть. Она и сама грешит прилюдными поцелуями, но у нее есть веское оправдание: она не мать взрослых детей.
И вновь, как после получения наследства, ее вызвали в отцов кабинет. Поднимаясь на третий этаж, Бекки чувствовала запах сигарет (мать вернулась на законное ложе, но курить не бросила). Стол отца был завален счетами и юридическими документами. Отец все поглядывал на них, все перекладывал их с места на место, рассказывая Бекки о финансовых трудностях, а мать смотрела на него с одобрением. Суть заключалась в том, что он хотел “позаимствовать” деньги, которые Бекки отложила на колледж, и возместить навахо ущерб за сожженный Перри сарай.
– Вот пусть Перри и платит, – сказала Бекки.
– К сожалению, на его счету не осталось денег.
– Я о тех деньгах, которые я дала.
– Их нет, доченька, – вставила мать. – Он потратил их на наркотики.
– Там же было три тысячи долларов!
– Да. Ужасно, но их нет.
Эта скверная новость подтвердила опасения Бекки. Она давно подозревала, что Перри бесчувственный и безнравственный. Теперь хотя бы можно не притворяться, будто она хочет с ним дружить.
– А у Джея? У Клема?
– Мы займем деньги, которые ты дала Джадсону, – сказал отец. – Еще мне удалось получить ссуду в церкви: это покроет расходы на лечение и адвоката. И все равно нам много не хватает.
– А Клем? Он ведь даже денег моих не хотел.
Отец со вздохом посмотрел на мать.
– У твоего младшего брата серьезное психическое заболевание, – вмешалась мать. – В какой-то момент из-за этой болезни он опустошил счет Клема.
Бекки впилась в нее взглядом. Пострадавшая здесь она, а матери даже не хватает духу поднять на нее глаза.
– Опустошил, – повторила она. – Ты хочешь сказать, украл?
– Я знаю, это трудно понять, – глядя в пол, ответила мать, – но Перри был невменяемый и не понимал, что делает.
– Как можно украсть, не понимая, что делаешь?
Отец бросил на нее предостерегающий взгляд.
– Нашей семье остро нужны деньги. Я понимаю, тебе трудно, но ты член семьи. Если бы на его месте была ты…
– Ты имеешь в виду, если бы я стала воровкой и наркоманкой?
– Если бы ты была серьезно больна – не сомневайся, Перри очень серьезно болен, – да, я думаю, по нашей просьбе твои братья пошли бы ради тебя на любые жертвы.
– Но ведь это не на лечение. Это для навахо.
– Они понесли тяжелые потери: лишились своей техники. Навахо не виноваты, что твой брат ее сжег.
– Ну разумеется. И он тоже не виноват, он ведь серьезно болен. Видимо, это я виновата.
– Конечно же, ты не виновата, – сказал отец, – и я понимаю, тебе это кажется несправедливым. Мы не просим подарить нам эти деньги: мы все отдадим. Твоя мать намерена искать работу, я сам поищу место с жалованьем повыше. Ровно через год мы выплатим тебе часть долга. И кстати, колледж в таких условиях, скорее всего, не откажет тебе в финансовой помощи.
– Доченька, это же ненадолго, – вставила мать. – Мы всего лишь просим одолжить нам то, что оставила тебе Шерли.
– Если вы забыли, Шерли оставила мне тринадцать тысяч долларов.
– У тебя есть свои сбережения. Если хочешь с осени начать учиться, можешь на год-другой пойти в Иллинойсский университет. А потом переведешься куда душа пожелает.
Три дня назад Бекки пришло письмо: ее приняли в Белойт. Перевестись туда через год-другой, не побывав первокурсницей, влиться в коллектив, социальные роли в котором давным-давно определились: лучше тогда вообще не учиться там. Из унаследованных тринадцати тысяч она и так отдала девять – в уверенности, что оставшиеся четыре потратит на свое усмотрение, что впереди ее ждет масса замечательного. Но родители с самого начала не одобряли это наследство. Они не одобряли Шерли – и вот добились, чего хотели: Бекки осталась ни с чем. Казалось, они сговорились с самим Богом, который знал все, знал, что под ее христианской щедростью скрывается заскорузлый эгоизм. Щеки ее пылали от ненависти к родителям, эгоизм этот изобличившим.