– Прекрасно, – сказала она. – Тогда забирайте все. Там пять тысяч двести долларов, берите все.
– Доченька, – ответила мать, – мы не хотим брать твои сбережения.
– Это еще почему? Их все равно ни на что не хватит.
– Неправда. Ты можешь пойти в Иллинойсский университет.
– И не поехать в Европу. Да?
Мать знала, как Бекки мечтала о Европе, и могла хотя бы посочувствовать ей. Но предоставила это мужу.
– Увы, да, – произнес он. – Если ты пойдешь в университет, тебе нужны будут деньги на проживание и питание. Я знаю, тебе очень хотелось поехать в Европу, но мы с мамой считаем, что поездку лучше отложить.
– Мы с мамой. То есть вы вдвоем решили за меня.
– Нам всем сейчас нелегко, – добавила мать. – И всем приходится отказываться от желаемого.
Что тут скажешь. Бекки вернулась к себе, у нее даже не было слез. Ее охватила обида – да так и осталась в душе. Она могла бы простить родителям то, что они отобрали у нее деньги, ведь Иисус сулит воздаяние тем, кто раздаст имение свое и последует за ним, но обида только усиливалась: родители думали о ком угодно – о ее безнравственном брате, друг о друге, даже о проклятых навахо – только не о ней. За ужином в тот день, когда она отдала им четыре тысячи долларов, отец возблагодарил Бога за то, что Он даровал ему семью и такую дочь, как Ребекка, и за горечью обиды Бекки не чувствовала вкуса еды. И хотя матери хватило учтивости поблагодарить ее лично, она не сказала того, что раньше всегда говорила: я горжусь тобой. Она прекрасно знала, чего лишила дочь, в какой несправедливости участвовала: теперь говорить “я тобой горжусь” было попросту неприлично. Лишь в Таннере Бекки находила утешение от обиды. Он по сердечной доброте не разделял ненависти Бекки к родным, но понимал ее, как никто, понимал и великодушие ее, и эгоизм. Она пожертвовала остатком наследства, лишила себя Белойта и будущего, которое он олицетворял, ей предстоит либо год работать официанткой, либо ютиться в задрипанной многоэтажной общаге в Шампейне, и Таннер понимал, почему ей просто необходимо поехать в Европу.
Немецкая пара, Рената и Фолькер, как и все гости Эдоардо, были удивительно красивы. Фолькер, похожий на белокурого Чарльза Мэнсона, живал в Марокко, бывал даже в Индии – изучал образы жизни, отличные от западного. У Ренаты были изумительные голубые глаза, а одевалась она с таким вкусом, что Бекки завидовала. В Америке не найти таких блузок и брюк, как у Ренаты, – скромных и при этом не мужиковатых, из выцветшей, но прочной ткани, и кожаных сандалий, таких элегантных и при этом удобных. Бекки до смерти надоело ходить в кроссовках и неуклюжих шлепанцах.
Накануне отъезда в Тоскану Таннер засиделся допоздна с немцами и Эдоардо, Бекки же ушла в душный бальный зал. Сильнее запаха гнили донимали голоса, доносящиеся в раскрытые окна, юнцы кричали по-итальянски, быть может, те же похабства, какие кричали ей по-английски. В таком состоянии ее раздражал даже еле слышный голос Таннера – он пел на кухне блюз “Перекрестки”. Она зажала уши пальцами и, потея на спальном мешке, всем своим существом желала, чтобы у нее начались месячные.
Но легче силой воли прекратить жару. Наутро было еще жарче, месячные, судя по ощущениям (точнее, отсутствию ободряющих ощущений), начинаться не собирались. Прежде тело ее не приходилось упрашивать исполнить свои обязанности: оборотная сторона этой безотказности явилась сейчас в совершеннейшем безразличии к ее мольбам. Бекки с Таннером позавтракали черствыми корнетти, завалявшимися на кухне, собрали вещи и зашли за немцами – комната их оказалась темнее той, в которой жили Бекки и Таннер, и ощутимо прохладнее. Немцы сворачивали надувной матрас – еще один предмет зависти.
На знойной и влажной улице, в двух шагах от дома Эдо-ардо, Фолькер подвел их к просторному “мерседесу” с низкой посадкой, припаркованному наполовину на тротуаре, и открыл багажник.
– Это твоя машина? – удивилась Бекки.
Фолькер протянул руку, чтобы взять у нее рюкзак.
– А чего ты ждала?
– Не знаю, наверное, фургона. Я думала, вы… как бы это сказать. Беднее.
– Мы любим Эдоардо, – пояснила Рената. – У него всегда собираются интересные люди – такие, как вы.