Я тоже, в свою очередь, должна извиниться перед тобой за то, что наговорила тебе гадостей, когда тебя не взяли во Вьетнам. Я поступила дурно и прошу прощения, но все-таки было что-то очень странное в том, сколько времени мы с тобой проводили вместе: наверное, нам нужно было расстаться, стать самостоятельными личностями, отдельными друг от друга. Я любила болтать с тобой обо всем на свете, и мне порой не хватает брата, которого я уважала бы и которому рассказывала бы обо всем. Если ты когда-нибудь вернешься домой, давай попробуем начать сначала. Когда познакомишься с Грейси, ты поймешь, почему я от нее без ума, и я хочу, чтобы ты лучше узнал Таннера. Ты ни разу не дал ему шанса, но если ты любишь меня, полюби и человека, лучшего для меня, лучшего по отношению ко мне, лучшего во всем. Я не хочу устанавливать правила, но если ты хочешь снова войти в мою жизнь, тебе придется принять эти правила. Первое – уважай мое отношение к М&П. Это не обсуждается. Впрочем, когда ты увидишь, как они носятся с Перри и как они вообще себя ведут, может, поймешь, почему я к ним так отношусь. Мне жаль, что они несчастны, но я им тут ничем не помогу, даже если бы и хотела, потому что я слишком мало значу для них. Они сделали свой выбор, ты свой, я свой. По крайней мере, одна из нас счастлива этим выбором.
С любовью,
Это письмо подействовало на него так, словно в темноте чиркнули спичкой. И в ее свете Клем увидел свою старую комнату в родительском доме. Туда Бекки приходила к нему по вечерам, рассказывала о разном и частенько по своей непосредственности засыпала на его кровати. Почему он не будил ее? Не говорил: иди спать к себе? Потому что она слишком много для него значила. Он сознавал, что она любит спать у него, что она любит его больше всех остальных членов семьи: ради такого стоило потерпеть неудобство и поспать на полу. Если бы она, просыпаясь, смущалась, когда видела его на полу, если бы принималась извиняться за то, что заняла его кровать, если бы это случилось всего один раз, не было бы так странно. Но она делала это снова и снова – позволяла ему спать на полу, не смущаясь и не извиняясь, – и условия их договора были ясны: он готов ради нее на что угодно, а она это принимает. Со стороны могло показаться, будто Бекки ведет себя как эгоистка. Лишь он видел любовь в ее согласии на то, чтобы ее так любили.
Потом он уехал в университет, встретил Шэрон, и той нужно было, чтобы ее так сильно любили, но в своей отвратительной честности он признался, что не любит ее той любовью, на которую способно его сердце. В свете спички, зажженной этим письмом, Клем видел, что сердце его по-прежнему принадлежит Бекки, что именно поэтому он расстался с Шэрон. Но пока он спал с Шэрон, условия договора изменились, Бекки больше в нем не нуждалась, а он цеплялся за нее, пытался напомнить ей о былом договоре, повлиять на ее решение – и лишился ее любви. Она так на него разозлилась, ненависть ее оказалась настолько невыносима, что он безо всякого плана сел в автобус и укатил в Мексику. В свете спички он видел, что пытался вытеснить одну муку другой, муку от потери Бекки – мукой тяжелого труда, и это письмо открыло ему страшную правду: ничего не изменилось.
Клем положил обжегшее его письмо в карман, направился в деревушку и по дороге нагнал Фелипе Куэйяра, который нес на плече мотыгу с крепкой рукоятью. Фелипе был худощавый, на голову ниже Клема, однако практически без усилий справлялся с любой тяжелой работой. Клем пристроился за Фелипе и, стараясь не наткнуться на мотыгу, спросил, когда будут выкапывать картофель.