Брэдли должен был вернуться двадцать седьмого, в субботу вечером, и обещал приехать к ней в воскресенье. Ночь с субботы на воскресенье она пролежала на спине, не смыкая глаз, поскольку, стоило ей закрыть глаза, как она тут же представляла его в постели с Изабеллой, думала о бесчисленных часах, за которые Изабелле наверняка удалось подорвать его уверенность в себе как писателе, и подозревала, что та права: Мэрион видела его таким, какой он на самом деле, и себя такой, какая она на самом деле, одинокая девушка, торгующая телом в обмен на иллюзию. Когда она оставалась одна, время становилось врагом, потому что приходилось поддерживать иллюзию, а силы ее были не безграничны. Утром, неспавшая, немытая, она сварила два яйца, съела и снова легла. Солнце придумало новую злую шутку: оно неожиданно меняло положение, прыгало вперед, точно смеялось над ней из-за того, что Брэдли никак не едет. Солнце уже садилось, когда послышался стук и в двери повернулся ключ. То-то вид у нее был, когда он заметил ее на кровати! Слежавшиеся волосы, опухшие глаза, запекшиеся губы – ни дать ни взять сумасшедшая. Брэдли опустился на колени и поцеловал Мэрион в щеку. Она ничего не почувствовала.
– Прости, что я не вернулся раньше, – сказал он. – У нас беда, мыши. Вся кухня в мышином помете. В конце концов я нашел их гнездо за ящиком, где лежит телефонный справочник. Четыре крохотных мышонка в обгрызенном телефонном справочнике. Я пытаюсь достать их оттуда металлической ложкой, чтобы выпустить на улицу, а они уползают, жуть. Пришлось раздавить их ложкой, оказывается, это нелегко, когда суешь руку в шкаф, не видишь, что делаешь, а в ухо визжит жена.
И сколько раз ты ее трахнул? – громко спросил кто-то. Это гнусное слово не могло вырваться у нее, но тогда кто его произнес?
– Я хотел приехать раньше, – сказал Брэдли, точно не слышал вопроса, – но был такой бардак. Мальчики подрались, слишком долго пробыли вместе в машине, да еще эти мыши, господи. Их родители до сих пор в шкафу. Я не могу остаться надолго.
– Зачем вообще оставаться? – Это явно сказала она.
– Прости. Я понимаю, тебе тяжело, но мне тоже тяжело.
– Ты даже не знаешь, что такое тяжело.
– Мэрион! Милая… Еще как знаю. – Мышеубийственной рукой он убрал волосы с ее глаз и погладил ее по голове. – Я поступил дурно – дурно с тобой обошелся. Ты такая красивая, такая ранимая, такая серьезная. Боже, до чего ты серьезная. А я всего лишь продавец машин.
Она истерически зарыдала. Это отняло время, хотя его у них и так было немного, но облегчило иссушающий паралич, который мучил ее две недели. Это привело ее в чувство и вдобавок немедленно принесло жестокую пользу: заставило Брэдли задержаться дольше, чем планировал, и запутало ту ложь, которую ему придется сочинить дома – из-за того, что не устоял перед слабостью Мэрион. Ее мокрое от слез лицо вынудило Брэдли грубо ее раздеть, и да, она была серьезна. Пока он возился с нею, она не сводила взгляда с его лица, высматривая мельчайшие признаки того, что она уже не вызывает у него прежнего наслаждения. Собственное наслаждение ее не заботило. Ей важен был только Брэдли.
Вечером через три дня он нагрянул к ней на работу и предложил съездить перекусить. По пути в “Карпентере” звериное чутье, подсказывавшее ей, что от таких неожиданных изменений распорядка хорошего не жди, спорило с надеждой, что он наконец-то набрался смелости уйти от Изабеллы. Звериное чутье оказалось право. Сидя в машине возле кафе, Брэдли по-волчьи жадно сожрал бургер (она даже не притронулась к бургеру, лежащему у нее на коленях), слизнул с пальца кровавую каплю кетчупа и сказал, что во время отпуска напряженно размышлял. Он сказал – ох, что же он еще говорил? – придумать, как облегчить им эту боль я сам во всем виноват мне и отвечать заслуживаешь того кто достоин тебя на сто процентов а не на пятьдесят потому что пятьдесят процентов не оставаться с тобой наедине потому что ты всегда будешь той которая нечестно по отношению к тебе просто нечестно я никогда не сумею трезво трезвее это просто нечестно как же я не сообразил самое худшее ужасно трезво какой ужас справиться с этим никогда не смогу пережить… Наблюдая, как оживленно растягиваются его гуттаперчевые черты, она чувствовала, что ее собственное лицо по-хамелеоньи переливается всеми оттенками красного – томат, багрянец, малина, гранат, свекла. Мэрион вообразила, как это выглядит со стороны, и рассмеялась.