Он уставился на нее, и написанная на его лице тревога рассмешила ее еще больше. Она слабо отмахнулась – извиняющийся жест человека, который не в силах перестать смеяться, – и постаралась успокоиться.
– Прости, – сказала она и, не сдержавшись, снова фыркнула от смеха. – Я представила себе мышат.
– Господи. Что тут смешного?
– Бедненький. Тебе пришлось давить их ложкой.
Она опять захихикала, разошлась и согнулась от хохота. Даже если она сознавала, что Брэдли не бросит ее, пока она ведет себя как помешанная, веселье ее было неподдельным. Впредь он подумает дважды, прежде чем появиться с нею на людях. И это тоже ее смешило.
– Я боюсь за тебя, – сказал он, когда она наконец замолчала.
– Бойся лучше за себя, – ответила она. – Я-то побольше мышки.
– Что это значит?
– Сам как думаешь?
Он покосился на припаркованный слева двухместный “форд”, на обтянутую униформой задницу официантки, склонившейся к пассажирскому окну.
– Я хочу, чтобы ты понимала: я никогда этого не забуду.
Лицо его было очень серьезно. Мэрион скроила такую же серьезную мину, но собственная напускная строгость до того ее позабавила, что она снова захихикала.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – произнес он.
– Я стараюсь быть серьезной, но, может, ты меня не так понял.
– Так продолжаться не может, – заявил он.
– Ох. Почему?
– Я уже говорил. Я предупредил тебя сразу. Я не стану разрушать семью. Я не брошу мать моих детей.
– А еще ты говорил, что умрешь, если я не стану твоею. Значит ли это, что ты сейчас умрешь?
Он закрыл лицо руками. Если прежде он ей и нравился, то теперь уже нет, но это волновало ее менее чем когда-либо. Она ясно видела очертания своей одержимости им. Разумнее всего было бы вырвать ее из черепа, но та разрослась настолько, что для этого череп пришлось бы раскроить. Вдобавок Мэрион завораживала красота этой одержимости, пусть и болезненноогромной.
– Я умру без тебя, – произнесла она буднично.
– Не умрешь. Найдешь кого-нибудь получше.
– Ты понимаешь, что я говорю?
– Если честно, не все.
– Ты не прав. – Мэрион открыла дверь. – Вот и все. Я знаю, что ты не прав.
Она шла домой мимо парка Вестлейк, не чувствуя ни капли уныния. Ее переполняло взволнованное оживление, как генерала накануне решающей битвы. В отношениях с Брэдли наступил кризис, и чтобы его преодолеть, придется напрячь ум. То, что она добровольно ушла из кафе, не стала устраивать Брэдли визгливых сцен и умолять его не бросать ее, теперь казалось ловким маневром. Остается только ждать. Брэдли разрывается между работой, семьей и вниманием к ней: ему некогда проявить писательский талант. Мэрион представляла, как через месяц разлуки он без предупреждения заявится к ней домой среди ночи, потому что ему не терпится показать ей написанное и услышать ее мнение, представляла, как они вместе читают страницу за страницей, как она восхищается сценарием, и эти фантазии настолько ее манили, так приятно было снова и снова прокручивать их в голове, оттачивая детали, что в ту ночь она почти не сомкнула глаз. Утром она едва не вприпрыжку побежала на работу. Вместо того чтобы уткнуться в газету, болтала с другими стенографистками и улыбалась неженатым коллегам.
Несколько недель кряду она пребывала в неизменно приподнятом настроении, ободренная уверенностью, что, коль скоро она не докучает Брэдли – пусть думает, как там она, пусть мучается, пусть побудет один, может, что и напишет, – то хитрость ее подействует, и он непременно вернется. Мэрион даже согласилась сходить на ужин и в кино с молодым человеком с работы: вдруг Брэдли случайно увидит ее и будет ревновать. Правда, потом никак не могла вспомнить, сказал ли молодой человек хоть слово, и решила, что, наверное, сама трещала без умолку о Гитлере, Риббентропе и Черчилле. Видимо, так и было. Больше молодой человек никуда ее не приглашал, но Мэрион не расстроилась: для нее он все равно что не существовал. Края существования в целом начали расползаться: сказывалась бессонница. Наконец однажды вечером в сентябре она решила пораньше уйти с работы и заявиться к Брэдли в “Лернер моторе”. Дата, 09/09, этому бесспорно благоприятствовала.
Брэдли пил кофе с мистером Питерсом и побелел, заметив ее. Мэрион нервничала, но, все еще в приподнятом настроении, поздоровалась с девушками так, словно они были ее лучшими подругами. У одной на пальце красовалось помолвочное кольцо, вторая ждала ребенка и собиралась увольняться, одного из рядовых продавцов выгнали. Мэрион отчаянно хотелось поговорить, но сказать о себе было совершенно нечего, и она принялась делиться категоричными мнениями, почерпнутыми из газет, о ситуации в Европе и о том, что Америке необходимо вмешаться. Девушки одна за другой извинились и ушли, осталась только Энн. Она мягко заметила, что у Мэрион нездоровый вид, и та призналась, что ее мучает бессонница. Энн спросила, не хочет ли Мэрион пойти к ней в гости и поесть супу.