– Нет, я пришла к Брэдли, – ответила Мэрион. – Он мне должен бифштекс.
Энн помрачнела.
– Он человек слова.
– Может, лучше пойдем ко мне, – предложила Энн.
– В другой раз.
Мэрион отошла в сторону. Стучало в висках, тело было словно из мела. Она куда охотнее поспала бы, если бы могла заснуть. Брэдли стоял возле так и не проданного “кадиллака” семьдесят пятой модели вместе с каким-то рыжим, явным Джейком Барнсом, и с карикатурным увлечением внимал каждому его слову. Он умел внушить клиентам, что те на диво интересные рассказчики. Мэрион приблизилась к Джейку Барнсу и сказала:
– Прошу прощения, но, если не ошибаюсь, я пришла сюда раньше вас.
Брэдли обвел ее глазами, не задерживая на ней взгляд.
– Мэрион, – произнес он.
Джейк посмотрел на часы.
– Ничего страшного.
– Нет-нет. – Брэдли положил руку ей на спину, развернул ее. – Тебе придется подождать. – Он разговаривал с ней, как с ребенком.
– Разве я мало ждала?
– Ну подожди. Хорошо?
Она демонстративно уселась на кожаный диван для клиентов, закурила сигарету и принялась ждать. Во рту у нее, казалось, тоже был мел. Бессонница разбила прежде непрерывный мир на острые осколки. Тревожные взгляды Энн и мистера Питерса, сидевших за своими столами, отскакивали от Мэрион, как от куска мела.
Наконец они с Брэдли оказались на тротуаре за углом магазина (Мэрион не понимала, как попала туда). Верхние части затенявших улицу зданий пылали в лучах заката. Едко пахло выхлопными газами.
– Милая, – произнес он, – у тебя такой усталый вид.
– Прости.
– Я не имел в виду ничего плохого. Просто… ты хоть что-то ешь?
– Я ем яйца. Я люблю яйца. Прости.
– Что ты все прости да прости, это я должен просить у тебя прощения.
– Прости.
Брэдли зажмурился.
– Боже…
– Что? – живо спросила она.
– Мне больно видеть тебя снова.
– Поехали ко мне?
– Лучше не надо.
– Ненадолго.
Он вздохнул.
– Я обещал Изабелле вечером сходить на родительское собрание.
– И важное собрание? – Мэрион правда было интересно.
Долгое ожидание завершилось. Она терпеливо стояла у телефонной будки, пока он врал жене. Она терпеливо ехала в машине. А вот Брэдли не терпелось – не успели они войти в подъезд, как он притиснул ее к стене за почтовыми ящиками и впился в нее губами. Она по-прежнему чувствовала себя так, словно сделана из мела, но Брэдли ее плоть явно казалась податливой, а большего ей было не надо.
Однако она ошибалась. Она добилась того, чего ждала, но само ожидание до предела растянуло связь между одержимостью и ее объектом. Они несколько раз занялись любовью, потом он ушел, но удовольствие Мэрион получила лишь от того, что значили эти занятия любовью. Пыхтящий на ней человек, продавец автомобилей, у которого изо рта несло кофе, был чужим в том мире, где она теперь обитала. Она для него тоже явно что-то значила, но что именно, даже не пыталась представить.
Потом, в Аризоне, она никак не могла вспомнить, почему сказала Брэдли, что ему не обязательно соблюдать осторожность. Может, потому что в ее голове так все смешалось, что она перепутала дни цикла. Может, зная, что Брэдли не нравится иной вариант, тоже позволяющий соблюдать осторожность, и не рискнув отравить ему удовольствие от воссоединения, она просто понадеялась на лучшее. А может, хотя Мэрион совершенно точно не помнила, чтобы ей хотелось забеременеть, звериное чутье пагубно подвело ее, неверно высчитав дни, а она и не заметила подвоха. Но и Брэдли, между прочим, поверил ей, когда она сказала, что ему незачем соблюдать осторожность, хотя прекрасно видел, что она не в себе. Что если и он, сам того не сознавая, хотел, чтобы она забеременела? В Аризоне, так ничего и не вспомнив наверняка, Мэрион решила, что ту беременность послал ей Бог, дабы ее испытать: ведь Его воля являет себя в поступках Его детей, какими бы ни были их мотивы. На том и успокоилась.
Когда Мэрион рассказывала Софии Серафимидес историю своего помешательства, умолчать о беременности оказалось нетрудно: чтобы объяснить, как она очутилась в запертой палате, хватило и остального. Была и та ночь, когда, через неделю после их первого воссоединения, Брэдли заявился к ней с полупустой бутылкой виски. Была и вторая такая ночь. Был и второй ее незадавшийся визит в “Лернер моторе”, и третий, когда она совала Брэдли под нос пальцы, которыми трогала свою промежность, а мистер Питерс вытолкал ее за дверь. Была и последовавшая за этим кататония на работе, в управляющей компании, после чего Мэрион уволили. Была череда дней, толком ей не запомнившихся, бесконечных дней в квартире, за которую вскоре следовало заплатить. Наконец, был теплый ноябрьский день, когда она пришла домой к Брэдли (адрес нашла в телефонном справочнике), чтобы поговорить с его женой.