Аккуратные, почти одинаковые дома на Кенистон-авеню походили на игрушки или декорации к фильму. Она позвонила в дверь Брэдли; как ни страшилась Мэрион, она не видела иного способа доказать ему, что он ошибается. А для этого, как ни парадоксально, требовалось заручиться поддержкой его жены. Едва Изабелла узнает, что Брэдли любит другую, а именно Мэрион, чье лицо с рождения отпечатано у него в мозгу, она сразу поймет, что их брак – ошибка. Куда приятнее и проще было представить, как Брэдли разведется, чем задуматься, почему пропали месячные. Мэрион надеялась, что виной всему недоедание и волнение (ей доводилось слышать о таком), поскольку отношения с Брэдли зависели от того, сумеет ли она дать ему свободу. Если окажется, что она беременна, он разозлится, почувствует себя в ловушке, и Мэрион, уж конечно, не сыграет дочь немецкого посла, если выяснится, что она сама брюхата дочерью.
К великому изумлению Мэрион, дверь ей открыл белокурый мальчик лет семи или восьми. Она много раз воображала эту сцену, и каждый раз дверь открывала Изабелла.
Мальчик смотрел на нее. Она смотрела на него. Казалось, мгновение длится час.
– Мам, – наконец крикнул мальчик. – Тут какая-то тетя.
И ушел, а на пороге появилась Изабелла Грант с кухонным полотенцем в руках. Она была толстая и не такая высокая, как представляла себе Мэрион. Ее хотелось скорее пожалеть, чем убить, – как и Изабеллу Уошберн. И этого Мэрион тоже не ожидала.
– Что вам угодно? – спросила Изабелла.
Лицо Мэрион вновь хамелеонствовало всеми оттенками красного, но теперь ей было не до смеха.
– Что с вами? – спросила Изабелла.
– Ваш, э-э-э, ваш муж, – сказала Мэрион.
– Да?
– Ваш муж вас больше не любит.
Тревога, подозрение, злость.
– Вы кто?
– Это очень обидно. Но вы ему надоели.
– Да кто вы?
– Я… ну…. Вы поняли, что я сейчас сказала?
– Нет. Вы, наверное, ошиблись адресом.
– Вы Изабелла Грант?
– Да, но я вас не знаю.
– Меня знает Брэдли. Спросите у него. Я та, в кого он влюблен.
Дверь захлопнулась. Мэрион решила, что недостаточно ясно выразилась, и вновь позвонила в дверь. Внутри послышался детский топот. Дверь распахнулась.
– Кто бы вы ни были, – отрезала Изабелла, – пожалуйста, уходите.
– Прошу прощения, – с неподдельным раскаянием ответила Мэрион. – Мне не стоило вас обижать. Но сделанного не воротишь. Вы его не удовлетворяете. Может, в конце концов для вас так тоже будет лучше.
На этот раз дверь не захлопнулась, а затворилась со щелчком. Лязгнул засов. Чуть погодя Мэрион спохватилась, что по-прежнему стоит на коврике. Она расстроилась. Ей-то казалось, что разговор с женой Брэдли переделает весь ее мир, что боль, неуклонно нараставшая с тех пор, как он прислал ей то ужасное письмо, мгновенно утихнет и она очутится в мире, где решения даются легко. Но боль никуда не делась. Только теперь она превратилась в растерянность: Мэрион не знала, как быть дальше. Она предпочла бы остаться на коврике у двери, но еще не настолько лишилась рассудка, чтобы не понимать, как дурно поступила, заявившись к Брэдли домой: причинила боль Изабелле, не облегчив своей, и больше ничего не добилась. Мэрион развернулась и пошла прочь. Дошла до какого-то парка, заметила самшитовую изгородь, за которой можно прилечь, не привлекая внимания. Прижалась щекой к пучку травы меж комьями земли. Судя по запаху, где-то неподалеку валялось собачье дерьмо, но Мэрион пролежала там до темноты.
Подойдя к своему дому, она увидела у подъезда “ласалль” Брэдли. Он мог бы войти в квартиру, но ждал ее за рулем. Кивнул ей: садись в машину. Мэрион испугалась, но села. Прижалась к двери, точно пытаясь уменьшиться.
– Чего ты хочешь? – зло спросил он.
– Прости.
– Нет, правда. Чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь, черт тебя подери!
– Прости.
– Поздно просить прощения. Ты устроила мне такое, что сам черт не разберет. Клянусь богом, Мэрион, если ты еще раз подойдешь к моей жене, я вызову полицию.