— Э, кой, невежда невеждой, но коли надо, корешки вон как шаволятся, — продолжал Велес, наклонив голову на бок и прищурив глаза в той самой, знакомой каждому ухмылке стариков, когда шаловливое чадо натворило делов, но в своей вине не сознаётся. — Пожурить бы тебя, от души пожурить, — подкрепил слова грозно трясущимся кулаком. — Но не стану, не злой ты, но урок преподам, — и занеся посох над головой, с силой ударил его об землю.
Глухой удар рассеялся эхом в пустоте, и меня обволокло густым туманом. И тишина — всё поглощаюшая, мрачная, тяжёлая, сводящая с ума моё естество — становилась до одури невыносимой. Не чувствовалось ни холода, ни жары, даже рук перед лицом не было видно. Лишь пустота и только гулкое, напуганное дыхание, соревнующееся в громкости с тревожным ритмом сердца.
Такое трудно понять и, тем более, пропустить через себя. Казалось, ещё чуть-чуть — и я проснусь, и этот кошмар неопределённости наконец-то закончится, как дурной сон.
И он закончился. Чья-то рука мягко опустилась на плечо. Вздрогнув, я медленно повернулся, подавив крик. Из стены тумана выступала старческая, иссохшая ладонь. В этот момент всё словно померкло, и только знакомый голос из прошлого привёл меня в чувства, отсчитав:
– Шо разорался, як припадошний?
Значит, это ещё не конец. Сложно было сказать, что беспокоило сильнее: разыгравшаяся фантазия, затянувшийся кошмар или химический состав сигарет из подвального магазинчика. Просто, как ещё объяснить этот чересчур яркий бэд-трип?
Во все позолоченные коронки мне улыбалась покойная бабка. Прямо один в один, как на похоронах, в том же платке, с накрашенными губами и в нарядном платье, но с одним отличием. Живой румянец очень нелепо смотрелся на впалых щеках, в сочетании с горящим взглядом, полным внутренней силы, словно и не было тех нескольких лет ада, сжираемых раком.
— Привет. — Каким же колючим было это слово. Прикусив губу, пришлось зажмуриться, чтобы окончательно не разреветься. И тут как на зло я ощутил это объятие, живое, тёплое и доброе. Как в детстве — это переполненное заботой чувство родного человека.
— Злоебучая отрава! — Прошипел от боли, что пронзила, как ножом по сердцу. Окончательно уверившись в том, что в сигареты что-то подмешали.
— Будет тебе. — Ударил по ушам сладкий, скрипучий голос. — Чё ревёшь, как девка? — И голову на отсечение дам, как тогда, в глубоко забытом прошлом, когда по глазам прошлась шершавая ткань платья.
— Бабка! — Взревев, обнял дорогого себе человека, больше всего на свете боясь, что она растворится, как тот туман.
"Бабка на базаре семками торгует, а я бабушка!" – И снова, как тогда, все эти недовольные нотки, а перед глазами стоит картина хмурой старухи, упершей руки в боки.
"Ага." – Всё так же надрывно отвечал я, раскрывая пекущие глаза, наблюдая за недовольным, расплывчатым силуэтом.
"В гузне нога." – Ответили мне, улыбаясь. – "А не рановато ли тебя к нам?"
"Куда это к вам?" – Тут же отрезвил меня этот вопрос. Но вместо ответа я получил несколько растерянный отклик. Было видно, что для нас обоих вопросы прозвучали неуместно. Пусть в сознании зашевелилась эта колкая догадка, где – это куда. Но я тут же ее отогнал. – "Да брось, не смог бы я так быстро скуриться, это всё слишком реалистичный сон."
"Ото мало я тебя в детстве гоняла, то как увидела, надо было сразу уши повыдергивать, чтоб неповадно было." – Это её непринуждённое поведение даже развеселило. В памяти всплыли картины того случая, когда бабка спалила меня с пацанами за курево. Как она меня чихвостила, о, весь хутор слышал. А как уши-то горели, даже сейчас, когда я притронулся к ушам, будто меня за них только что оттаскали.
"Тьфу ты, непутёвый!" – Притопнув с этими словами. – "Ну что теперь, не попишешь ничего. Добро пожаловать домой, внучик." – Я лишь отмахнулся от этих слов, не переставая воспринимать случившееся как дурной сон. – "Ну и чего стоишь, как сирота Казанская?" – повернулась ко мне бабка, немного пройдя вперёд. – "Пойдём, с батькой своим поздороваешься, оболтусом этим, да и деда своего, хрысча старого.".
Ох, как же натурально передаёт этот сон характер бабушки Люси. Жаль, он скоро кончится, но будем наслаждаться и этим.
Просёлочная тропа вела из леса, прямо к небольшой, можно сказать, «казачьей деревеньке». Хатки-мазанки с толстыми камышовыми крышами сияли неестественной белизной под ярким солнцем. Но несмотря на летнюю картину — буйную зелёную траву, ясное небо и солнце в зените — духоты не было. Напротив, было по-своему свежо. Ну, конечно, я скорее всего валяюсь в грязи на ноябрьском морозце, пока мой мозг шутит надо мной.