Опираясь на свою «куриную» палку, в кухню вошёл тот самый, колдун недоделанный.
– Ну? Ты собираешься меня отсюда вытаскивать? – Сжимая кулаки, спросил я у этого Копперфильда, славянского.
– Як же вин тоби поможе? – Удивлённый моей реакцией, дедушка поспешил положить руку мне на плечо, чтобы успокоить.
– Поможет, – не убавляя злобы, кивнул я в сторону гостя. – Он же меня сюда и засунул. Это ж Велес, о котором ты мне, дедушка, рассказывал.
– Та хиба це Велес? Велес – це мидвидь, а це чоловик! – Дедушка посмотрел на гостя, явно сомневаясь, и обратился ко мне.
– Что тако злишешися, аль ученение не разумил? – Его слова вызвали во мне очередную волну злости. Я уже был готов выпалить всё, что думаю, но, если я тут и застрял, то не хотелось, чтобы бабушка потом клевала меня за то, что я гостя обматерил. Набрав побольше воздуха, я прошипел:
– Уроки у тебя не очень. Если отправляешь куда-то, будь добр внятно выражаться.
Несмотря на мою враждебную подачу, Велес искренне улыбнулся, словно уловил, каких усилий мне стоило сдержаться. Он украдкой взглянул на бабушку, словно понимая, кто здесь главный сдерживающий фактор.
- Собирайтесь, внучата, в дорогу пора, – кивая в сторону выхода, старик неспешно перековыльнул порог.
Никогда бы не представил себе, что в прощании может быть столько радости и тоски одновременно. В глазах почившей родни горел огонь надежды, ведь мы вернёмся оттуда, откуда, может, возвращался только дурак из русских сказок.
Переступив порог вслед за Велесом, мы шли за ним шаг в шаг – молча, но тягостное молчание споткнулось об жалобный вой ведущего.
- Как громки твои вопрошания, аки звери алчущие! – Протянул старик сгорбленно, жмурясь, словно пытался расслышать свои мысли за моими.
А ты всё равно по-людски не ответишь, смысл? – Не вынимая рук из карманов, продолжал чиркать зажигалкой, сжигая не только новую порцию газа, но и накопившееся раздражение.
Как вопрошаешь, так и ответ получишь. – Недвусмысленный намёк я то понял, но с чего это вдруг! Ну, бог и что с того? А может, и правда по почтительней бы с ним, вот только чем он себе такое уважение заслужил, тем, что богом родился, а как же тогда взаимное уважение?
Не с богом лишь гороиши, но и с пращуром своим! – Выпрямившись в весь рост, подчеркивая своё могущество, он на мгновение сбавил шаг и, непрекращая идти, приобнял меня за плечо. Несмотря на лёгкость этого жеста, я костями ощутил его невообразимую силу.
Ха! Как же можно было забыть! Экстрасенс, блин. Тебя не забодало мои мысли читать?
- Ну что поделать, коли мыслишь ты громко? — ответили мне усмешливо.
- Ну раз так, может, и ответишь на вопросы, или тебе их обязательно озвучивать? — скидывая с себя его руку, пристально следил за его реакцией, но этот старец излучал завидное умиротворение.
- А откуда мне ведать, что из твоего хаоса мысль вопрошаемая? — по глазам у засранца вижу: всё он понимает, только отвечать не торопится. И отпинав свою гордость, я огласил первый вопрос.
- Почему тут вещи сами по себе двигаются? — Как же засветились его глаза от счастья.
- Насколько я понял, тут тоже люди есть, но не всех мы можем видеть, что-то сродством связано, так батька рассказывал, — вмешался в вопрос отец.
- Ну, допустим, понятно. Так почему мы их не видим? — обратился я к Велесу.
- Так при жизни пращуров знать надобно, дабы после их узреть, — интонация Велеса изменилась: от недосягаемой отстранённости до живой нетерпеливости. В руке он сжимал посох, а в глазках то и дело проскакивал прищур с хитрицей.
- Ну! А ты их видишь? — хлопнув старика по плечу, с трудом удержал равновесие.
«Вижу, внучек, всех своих внуков, что миры переходят — вижу, и тебе могу показать», — затем он коснулся моего плеча посохом. Чувство тяжести в буре вдохновения невольно замедлило мой шаг. Но увиденное стоило того. Некогда пустая деревня наполнилась людьми. Вот топор, что сам по себе дрова колол, теперь лишь орудие в руках крепкого мужичка. А вот и коромысло, парящее по воздуху, потеряло свою бесполезность, ведь теперь, согнувшись в три погибели, пожилая женщина несла на себе драгоценную воду. А за углом, где сам по себе кружился столб пыли, открылась за собой детская радость и звонкий смех. И да, звуки — гробовая тишина сменилась на неумолкаемый гомон: кто-то смеялся, кто-то кому-то что-то жарко доказывал, а откуда-то раздавалась разливная песня, такая яркая, что не перекликалась с этим всем. Мягко, но крепко вплелась в эту картину звуков.