- Помнишь, ты хотела покататься на лифте?
- Да, мамоська.
Ее глазки сияли.
- Сегодня поедешь. Правда, меня не возьмут. Туда не берут мам. Но я тебя провожу. И буду ждать там же. Хорошо?
- Ува!
- Ты, главное, не бойся.
- Мне не ствасно.
- Тебя встретит добрый дядя доктор и тети в белых халатах и смешных чепчиках.
Она закивала. Въехала каталка, на которую уложила свою девочку и с улыбкой на лице, держа за руку провожала до лифта. А потом, когда створки закрылись заревела. Я боялась. Очень. Ни самой операции, а наркоза, хотя и операции тоже.
После операционной реанимация. И два дня тишины. Они ничего не говорили, хотя я дежурила у отделения интенсивной терапии. Когда доставала, говорили, что все хорошо. А мне отчего-то не верилось….
На третий день ее привезли в палату. Как и обещала встречала у лифта с улыбкой на лице, а Настя посмотрела в мои глаза так, что у меня защемило сердце.
- Настя, доченька…, - позвала свою малышку, а она просто отвернулась от меня. Обиделась.
Ближе к вечеру моя девочка заговорила.
- Ты казава, сто сколо пидес, а тебя не быво. Довго не быво…
Нас выписали через две недели
****
Уставший Егор встречал на вокзале.
Добравшись до дома и войдя наконец-то в свое жилище, которое должно приносить некоторую радость, вдруг для себя поняла, что все чужое. Не знаю почему, но именно в этот момент так чувствовалось. Стены, мебель, посуда. Я отчетливо понимала, что этого не касалась рука другой женщины, но чувствовала пустоту за всем этим: холодную, щемящую. Как и понимала, что сейчас, когда все позади – Егор все равно остается посторонним.
Наши души больше не настроены на одну волну. Они будто помещены в пространство с абсолютным туманом и не видят друг друга. А может быть это темнота? Или мы внезапно ослепли?
Казалось бы, мы вместе прошли через возможность потерять то, что для нас ценно. Кто для нас ценен – наша дочь. Наше солнце, радость, счастье. А по итогу…. Минимум разговоров, все темы сведены к местным сплетням, а мои попытки рассказать о своей работе не венчаются успехом.
- Мне не интересно, - сказал он однажды.
Не интересно, значит больше не буду: говорить, улыбаться, делиться.
А еще его эта реакция на все к чему касается моя рука: не то и не так. Все делаю не так. Однажды забыла выключить утюг. Понимая при этом, что это очень плохо. Но забыла, да и вспомнила не сразу, точнее вообще не вспомнила. И не торопясь топали по улице, держа дочь за руку мы подходили к дому. Муж стоял в компании соседа. Они курили, смеялись, пока он не встретился со мной глазами.
- Идешь. Не спешишь. А ты ничего не забыла?
- Что именно?
И он закричал. На людях. Так громко и .. Я привыкла, не обращая внимание прошла дальше. Виновата, вот и получаю. Но ужасно ни это. Он вообще не следил за словами. Это по началу неприятно и обидно, потом ты стараешься не обращать внимание, а потом понимаешь, что так и есть, а теперь становится пофиг. Ты не реагируешь и твоя душа, чувства – они будто атрофировались. Ну, орет - пусть орет. Кроет тебя матом, пожалуйста. Я - бронь. Я не слышу. Я в танке.
Наталья соседка одергивает:
- Ты совсем охренел, Егор.
- А что?
- Вы на улице. Если хочешь оскорбить и отругать, делай это дома, а не на обозрение. И потом, она твоя жена. Ты еще и при ребенке…
- В своей семье разберись.
И он во многом был прав. Я – разиня, тупая, ни о чем не думающая, безмозглая женщина. Меня научили только есть, говорить и развлекаться. В такие моменты я часто думала на тему: почему меня явили на свет этому миру, ведь хотели сделать аборт. Маме уже был тридцать один, папе тридцать шесть. Поздний ребенок, здоровье не то.
Вот и думай в такие моменты: кому ты нужен еще, кроме себя и ребенка?
Спустя полчаса Егор отошел, решил заговорить. Для него это нормально, а для меня нет. В такие моменты всегда удивляло вот это его «как в порядке вещей» и «а че тут такого?». Понимать, что перегнул и не извинится. Гордость, наверное, не позволяет. Он не понимал почему я молчу, почему не пытаюсь поддержать беседу, вообще ничего не понимал.
- Вот ты чего обижаешься? Тем более на правду!
- Я не обижаюсь, ты прав. У меня есть только один вопрос: когда ты забываешь, ошибаешься – ты себя не унижаешь и при этом не признаешь, что накасячил. Почему?
- Эй, ты чего? Ты нормальная? Сейчас речь не об этом.
- Об этом. Я, действительно, забыла выключить утюг. Я невнимательна и постараюсь исправиться. Прости., - и замолкаю, смотря в его глаза, - теперь твоя очередь…
- В смысле?
- Попросить прощение.
- За что?
- За то, что перегнул. За то, что обидел и унизил. Давай, говори: «Прости меня Полина, я погорячился».