В глазах косатки явственно светился разум.
Чужой, своеобразный, странный, но – разум.
Потом зверюга скользнула еще раз боком по ногам Алаис – и ушла на глубину. Минута, другая, и вот уже только лунная дорожка растворяется в воде, когда плавник кромсает ее на части.
Алаис развернулась, и стала выбираться на берег.
М-да, а малыш-то у нее тяжелый. Устала она его держать, просто устала. И ноги, и руки у нее дрожат от усталости, а от чего же еще?
Только от усталости!
Когда Алаис выбралась на берег, сначала никто не решился подойти к ней. Потом Далан кое-как стряхнул с себя оцепенение, подбежал с большим полотенцем, закутал подругу.
– Возьми, накинь на ребенка…
Алаис мысленно поблагодарила Лизетту за пять запасных пеленок, потому что ребенок, разумеется, нагадил, как только его прекратили вытирать. Пришлось повторять процедуру и заворачивать его в чистое и сухое. Потом вручать Далану, и только потом Алаис посмотрела на Давертов.
– Что скажете, тьер, тьерина?
Лусия была бледна, как молоко.
– Эт-то…
– Именно то, о чем вы подумали, – Алаис была сама любезность, насколько это возможно ночью, на берегу моря и в мокром платье. А, между прочим, ветер с моря – штука такая, пронизывающая. И хорошо бы поторопиться, а то воспаление придатков и почек – оно нерассуждающее. Будь ты хоть трижды герцог, но как прохватит…
И антибиотиков здесь нет, разве что дыню с плесенью скушать?
– А-акула?
– Косатка, – поправила Алаис. – Я же Карнавон. А вот у вас будет акула.
Лусия так замотала головой, что прическа растрепалась в крысиные хвостики.
– Я не смогу! Нет! Не смогу!
– Никто и не неволит, – буркнула Алаис. И уже громче, вполне вежливо: – Потому я и проводила сначала обряд для своего ребенка. Подвергать вас неизвестной опасности было бы нечестно.
– А известной опасности – можно?
Луис крепко прижимал к себе сестру, чтобы та не бросилась бежать невесть куда, сломя голову. И взгляд его был отнюдь не дружелюбным.
– Я вас честно предупреждала, – парировала Алаис. – Или нет?
Тьер Даверт неохотно кивнул. Было. Да, было такое, но…
От обряда, который провела Алаис, у Луиса, мужчины, который и сам убивал, и не раз ходил под смертью, сердце стиснуло холодом. И развеиваться он не торопился.
Это было… нет, не страшно. Не то слово, нет.
От происходящего веяло первобытной жутью. Той, которая заставляет детей прятаться под одеяло, а взрослых людей вскидываться в холодном поту на кровати, и дрожащей рукой нашаривать символ Ардена.
Не страх.
Страх – это осознанное пугало. Страх за жизнь и здоровье, боязнь потерять близких, испуг перед высотой или огнем, водой, диким зверем – это нормально. А вот потусторонний вымораживающий ужас, когтистой лапой перехватывающий горло…
Именно это и ощутил Луис Даверт.
– Я просто не думал…
Ах, как хотелось женщине сказать: 'я и не сомневалась'. Но вместо этого Алаис фыркнула, забрала у Далана попискивающего ребенка и приблизилась к костру.
– Мне надо его покормить, потом, если хотите, будет обряд и для вас, тьер. Вы подумайте пару минут, подумайте…
Алаис поудобнее устроилась на свернутой втрое попоне, пристроила ребенка. Это на картинах дамы кормят младенца, держа на руках, а в жизни…
А в жизни это весьма увесистая гусеничка килограммов уже около пяти, и удерживать его сложновато. Он вертится, его надо пристроить поудобнее, а когда кормишь, еще и держать, в идеале, опирая на что-нибудь локоть. Иначе это задачка для качков. Кто не верит – пять килограмм в руку и продержать так полчаса. На весу, ни на что не опираясь.
Далан придержал вторую попону перед Алаис. Сам он отвернулся в сторону, но уши у него горели очень красноречиво.
А что теперь – не кормить мелкого?
Кормить! И дать Давертам возможность посовещаться.
Насосавшись, будущий герцог Карнавон отвалился пиявкой и сыто посапывал носом, погружаясь в сновидения. Алаис вручила его Далану, а сама поднялась, слегка поеживаясь от холода, и поглядела на Луиса.
Последние полчаса между Давертами шел горячий спор на пониженных тонах. До нее доносились только обрывки, вроде 'Ирион ту рыбу знает…', 'законные дети…', 'сожрет…', 'страшно…', но примерно представить разговор Алаис могла и так. Сложно, что ли?
Луис явно не отказывается от обряда, сестра его трусит вовсе уж откровенно, и пытается отговорить брата, а наемник, пришедший вместе с ними (будем надеяться, что лошадей он привязал как следует, прежде чем подглядывать за обрядом), колеблется между желанием послать все под хвост к Ириону, и все же рискнуть.