Её пересохшие губы едва разомкнулись, когда она выдавила:
– Он… человек?
Никто не ответил. Глухая, тяжёлая тишина повисла в комнате. И снова осмелилась заговорить только Грисель Джарди:
– Наполовину, Ваше Величество.
Иоленти заставила себя посмотреть.
Акушерка держала на руках младенца, уже укутанного в тонкую льняную ткань. Маленькое существо, тёплое, с розовыми, влажными щеками… с серебристо-белыми волосами, облепившими голову, словно это были не волосы, а серебряные нити. Он на мгновение открыл глаза, льдисто-голубые, нечеловеческие глаза фэйри, и вновь разразился плачем. Подрагивали в такт его крикам заострённые белые ушки, не оставляя сомнений в том, что королева родила полукровку.
Фэйри. Проклятый. Её сын.
В груди вспыхнуло пламя – не материнская нежность, не жалость, не принятие. Только глухая, раздирающая ненависть. К нему. К себе. К судьбе, которая так жестоко посмеялась над ней.
Губы дрогнули, голос охрип.
– Уберите его…
Она не испытывала ни жалости, ни раскаяния. Акушерка опустила голову и, не говоря ни слова, развернулась, унося младенца прочь.
Крик ребёнка становился тише, затем исчез, растворился где-то за дверью.
Иоленти закрыла глаза. Перед внутренним взором предстал её младенец-фэйри, ненавистный и нежеланный…
Нет! У нее один сын – Элдред. Наследник престола. А это отродье… пусть отправляется хоть в Бездонную Бездну.
Тишина давила, густая, липкая, будто её можно было потрогать. Она заполняла собой всё пространство комнаты, просачивалась в стены, ложилась тяжёлым грузом на плечи, впивалась в грудь, не давая вдохнуть.
Никто больше не осмелился произнести ни слова. Лекари и фрейлины удалились. Служанки молча обтерли королеву полотенцами, смоченными в горячей воде, перестелили постель, переодели её и ушли прочь. Осталась только её камеристка.
– Так много тех, кто это видел, – тихо прошептала королева, – мой позор! Варго’эл обещал, что…
Она умолкла.
– Ваша тайна не покинет стен Коргет Кестль, так обещал канцлер, – проговорила Грисель Джарди.
Иоленти вздрогнула от этих слов. Варго не захочет, чтобы королеву осудили за связь с ним, с фэйри. Тогда его положение станет слишком шатким, и никакая магия его не спасет. Но сердце болезненно сжалось: Грисель Джарди… Сможет ли она защитить хотя бы свою камеристку? Ей придётся просить его. Иоленти понимала это. Просить и может быть даже умолять…
Поздний вечер окутал Коргет Кестль плотной тьмой, а туман, словно мягкое покрывало, растёкся по земле, вязкий, влажный, глушащий любые звуки.
Иоленти не спала, хоть усталость снова казалась ей смертельной. Но нет, не такой, что способна погрузить в тьму небытия. Просто усталость.
Она пыталась уснуть. Но настойчивый, требовательный плач младенца звенел у нее в голове. Она задержала дыхание, прислушиваясь.
Но в комнате было тихо. Это лишь её воображение. Младенца унесли в другую часть замка. Его здесь нет. Он далеко. Она должна забыть о нём, не думать.
Она все же уснула под утро, а когда проснулась, первое, что она ощутила – это чужое присутствие.
Не было ни страха, ни удивления. Только безошибочное, давящее осознание, что она в комнате не одна. Да и мог ли её мучитель не прийти? Она удивилась лишь тому, что он дал ей это время на отдых.
Варго’эл сидел в кресле у камина. Лицо казалось сейчас высеченным из мрамора, как у древнего изваяния. Гладким, неподвижным, идеальным.
Иоленти медленно вдохнула и заговорила, голос её был глухим, но чётким.
– Это дитя не должно появиться во дворце. Никто не должен знать.
Варго’эл перевёл на неё взгляд, и в этой бесконечной ледяной бездне отразилось понимание и, на мгновение Иоленти показалось, сожаление. Но она отбросила эту мысль. В следующий момент он небрежно склонил голову.
– Конечно, – проговорил он и слегка улыбнулся.
– Мне всё равно, что ты с ним сделаешь. Я не хочу знать о его судьбе, даже если ты утопишь свое отродье в ближайшей реке.
Голос её был ровным, но с каждой секундой становился тише. Она выдохнула, ощутив, как тяжесть этих слов оседает в груди, опутывая её холодными нитями.