– А это для чего? – очень тихо спросила Лайрин’айт, указав чуть левее помоста с креслом судьи, на массивную клетку с железными прутьями, покрытыми рыжими пятнами ржавчины.
– Место подсудимого, – так же тихо ответила ей Тара. И почему-то то, что было, в общем-то, привычным в Хортланде, вдруг показалось ей совершенно диким по отношению к этим двоим.
– Это… железо? – снова спросила фэйри, имея в виду проржавевшие прутья.
Оставалось только кивнуть.
Вокруг всего этого по периметру двора стояли стражники в одинаковых плащах с гербами баронства – два скрещенных меча на фоне дубового листа.
Во двор все прибывали и прибывали люди. Кто-то был заинтересован в каком-либо из дел, которые собирались сегодня рассмотреть. Кто-то пришел просто поглазеть. Несколько уважаемых горожан с сопровождающей их прислугой расположились в тени, на принесенных с собой раскладных креслах.
У стены, противоположной той, у которой стояли они с Лайрин’айт, Тара заметила уже знакомого им фэйри. Он тоже бросил на нее быстрый взгляд, отступил на шаг и слился с толпой. Так, что она не могла больше отыскать его.
Один из стражников выступил вперед, подняв руку, и громко объявил:
– Судья Винкар Дас идет!
Гул в толпе мгновенно стих, массивная дверь открылась с яростным скрипом, и появился невысокий мужчина лет пятидесяти. Он был плотного телосложения, с заметно округлым животом, выделявшимся под расшитой золотом черной мантией. На его пальцах поблескивали перстни, сверкнули в свете полуденного солнца сапфировые пуговицы его одеяния. Круглый головной убор был украшен тонкими серебряными цепочками, которые слегка позвякивали с каждым шагом.
Лицо судьи, выбритое до блеска, не выражало ничего, кроме скуки. Судья неспешно преодолел расстояние от двери до кресла, с тяжелым вздохом опустился на сидение, поморщился и тут же бросил ближайшему стражнику:
– Подушку!
Ему поспешно принесли подушку, и только после этого Винкар Дас, пожевав губами, объявил:
– Начинаем рассмотрение дел. Что там у нас первое?
Из обитой железом боковой двери стражники выволокли крестьянина, лет тридцати с обветренным, изможденным лицом. Он хромал так сильно, что левую ногу почти волочил, и каждый его шаг отдавался болезненной гримасой.
Как только за ним закрылась дверь клетки для подсудимых, судья взял бумагу, поданную писарем, и лениво зачитал:
– Третьего дня крестьянин Руперт Диль не вышел на работы на баронские поля. Что скажешь в свое оправдание?
Крестьянин вцепился в решетку клетки, стараясь устоять на ногах.
– Повредил ногу, господин судья, – проговорил он с трудом. – Ходить едва могу.
Винкар Дас прищурился, склонил голову набок и с явной скукой произнес:
– Но стоять-то можешь?
Крестьянин открыл рот, чтобы что-то сказать, но судья заговорил снова:
– Двадцать ударов палкой. Следующий, – отрезал он, откладывая бумагу.
Стражники открыли клетку и потащили подсудимого прочь. Толпа зашумела, но без явного сочувствия – здесь такое было привычным. Кто-то позади Тары порадовался, что вот, можно будет в выходной сходить на площадь, посмотреть на наказание.
Лайрин’айт наверняка тоже это услышала, а потом непроизвольно вцепилась в руку Тары, но промолчала.
Привели женщину средних лет с потухшим взглядом и растрепанными волосами в грязной разорванной одежде. Она даже не подняла взгляда на судью, собравшихся людей и стражу.
Судья бегло пробежал глазами бумагу, поданную писарем, и произнес:
– Жена сапожника Лизбет Харн обвиняется в оскорблении стражи.
Даже не взглянув в ее сторону, он зевнул и скучающим тоном выдал:
– Два дня в городской темнице.
Женщина вздрогнула, наконец подняла взгляд:
– Нет, прошу вас, нет, пожалуйста. Лучше пусть палками побьют. Я умоляю. У меня дети… я…
Она сгорбилась сильнее, сжимая порванное платье, чтобы не оголилась грудь, но стражники уже выволокли ее из клетки, не обращая внимания на мольбы.
Судья уже протягивал руку за следующей бумагой, совершенно не интересуясь судьбой осужденной.
– Почему она так не хочет в тюрьму? Всего же два дня… – пробормотала Лайрин’айт. Сзади кто-то хохотнул, то ли расслышав слова фэйри, то ли чему-то своему.
– Дарвайн’эл, фэйри… – прочитал судья.
А из ратуши вывели самого подсудимого. Тара вздохнула с некоторым облегчением. Он был относительно цел, хоть одежда была испачкана и помята. Но ни следов побоев, ни страха, того самого, с которым люди смотрят на суд и тюрьму, на его лице не было.