– Шлюшка фэйри, – явственно услышала она чей-то отчетливый голос. И остальные начали повторять эти слова.
Мэй в отчаянии пыталась продраться сквозь них, разогнать... Ничего не получалось.
Кто-то позвал её по имени:
– Мэй! Мэй!
Снова свет вспыхнул и погас. Но тело вдруг стало лёгким, легче пуха. Её словно понесло вверх. И она ударилась обо что-то, снова стала неподъемной. Это было уже её тело, настоящее. Она чувствовала подушку под головой, и что укрыта чем-то.
Мэй попробовала открыть глаза. Перед её взором все расплывалось.
Как из-под воды она услышала голос Алин'юйт:
– Мне очень жаль, каэлин Лайи, но тебе лучше уйти. Каэлин Мэй тяжело больна.
Привкус железа во рту и тошнота. Она с трудом разомкнула пересохшие губы, попробовала попросить воды. Горло словно засыпали песком. Тяжело дышать. У Мэй получился лишь слабый стон.
Кто-то положил ей руку на грудь. Эта тяжесть была неприятной, давящей. Она попробовала скинуть ее. Но лишь слабо пошевелилась.
– Ей поможет только сон, – второй голос Мэй тоже узнала. Это был Норвайн'эл, – каэлин Мэй тяжело переносит магию фэйри. Ты же помнишь, как это бывает, каэлин Лайи?
– Мэй! – это Лайи. – Она ведь поправится, правда?
– Конечно, – снова Алин'юйт, – а тебе нужно ехать. Экипаж уже ждёт.
Мэй попробовала позвать подругу. Но кроме слабых стонов у нее ничего не выходило. Скрипнула дверь... Лайи ушла. Мэй собрала все свои силы и сумела прошептать:
– Пить... Воды...
Кто-то приподнял её голову. Ко рту поднесли чашку с чем-то... Знакомый запах...
Девушка сделала глоток. Нет! Только не эта жидкость! Снова!
Она попробовала отвернуться, но её жёстко держали за шею, кто-то другой заставил её открыть рот. Все содержимое чашки влили в неё. Мэй закашлялась, едва не подавившись пойлом, но и проглотила его изрядно.
Силы совсем оставили её, и она упала на подушку, глаза закрылись.
Над её кроватью Алин'юйт и Норвайн'эл о чем-то переговаривались на люмьери. Мэй разобрала только слова "смерть", “должна была уже” и "два дня".
Сознание её снова погрузилось в вязкую темную жижу.
Холодно... Так холодно. Её била дрожь, переходящая в судороги. Тело выгибалось против её воли. Она хотела сжаться в комок, обхватить себя руками, хоть как-то согреться. Но уже не была сама себе хозяйкой. С судорогами пришла и боль. А когда она отпускала, снова приходил бред. Мэй видела лица или слышала слова. Иногда она приходила в себя. Рядом с ней чаще всего была служанка-фэйри. Мэй просила воды, просто воды. Губы потрескались, во рту собиралась неприятная и горькая слюна.
О воде она мечтала, хотя бы о глотке. Чистая, без медово-цветочного вкуса, прохладная... Мэй видела её в бреду. Она видела реку или озеро, бросалась к ним, пила, но не могла напиться. Приходила в себя и умоляла дать ей хоть глоток воды, пока тело не начинало сводить судорогой.
Фэйри, имя которой Мэй не удосужилась узнать, приставленная к ней сиделкой, что-то успокаивающе бормотала на люмьери. Но воды не давала. Приходил Норвайн’эл... Как часто, девушка понять не могла. Может быть, каждый час, а может быть раз в день… В неё постоянно силой вливали новую порцию питья, называя его лекарством.
Один раз Мэй вырвало этой сладкой мерзкой гадостью. Но чаще всего она снова теряла от него сознание, погружаясь в мир бреда и ужасов.
Светлая мысль прорвалась сквозь липкую тьму. Надо вырваться к свету, надо… И она попыталась из последних сил, вложив в этот порыв, все что у нее было…
– Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! – голос не послушался, но Мэй показалось, что она всё же закричала.
***
За высокими стрельчатыми окнами сгущались грозовые тучи. Воздух становился тяжелым, пропитанным ожиданием, каким бывает перед бурей. Каменные стены, знакомые до мельчайших трещин, давили на него тем же холодом, что и в тот день, когда всё произошло.
Калиад’эл шел вперед, его шаги гулко отдавались в пустых переходах дворца. Он понимал, что за следующим поворотом окажется у дверей, которые знал так же хорошо, как собственное отражение. А за ними он найдет то, что уже видел сотни раз.