Тело уложили на дно получившейся ямы. Тара понятия не имела, как выглядит погребальный обряд у фэйри, но спрашивать сейчас было бы совершенно не к месту, поэтому она просто старалась делать то же, что и остальные. Но Лайрин и Дар, кажется, застыли в растерянности. А Линта’эл опустился у края могилы, поджав под себя ноги и снова замер.
– Это неправда, Сэл, – голос его прозвучал, как шелест сухой листвы, – жизнь всегда сильнее смерти. Жизнь всегда может найти другой выход. Неправда, смерть – это не лучшее…
И только когда его плечи судорожно дернулись, а голова совсем поникла, Тара поняла, что ей нет дела до того, правильно ли это или нет, не нарушает ли она каких-то обычаев, и вообще, она ведь не фэйри… Она просто села рядом и обняла его. Линт вздрогнул от неожиданности, а потом прижался виском к её плечу.
Она почувствовала, что рядом села Лайрин, также протянув руки и обняв обоих, и заметила, как Дар опустился на землю с другой стороны.
Так прошло ещё некоторое время, прежде чем Линта’эл медленно отстранился и встал на ноги, и также, как во сне, протянул руки над телом и начал что-то выплетать, как будто неловко и неуверенно. Его пальцы подрагивали, выдавая напряжение и усталость.
Остальные тоже поднялись.
– Дар Последнего Плетения, – шепнула Лайрин Таре.
Последняя, хоть и не поняла ничего, но кивнула. Все же у фэйри были какие-то правила касательно погребения. И неудивительно, что магия их часть.
– Возможно, уже слишком поздно, – проговорил Линт, останавливаясь, а потом на одном дыхании произнес: – саэл лири’мар ар кири'ани'аль а’лэй анор, ва миар’эл Вилианэ, шиан элори’ан айлан фэй’эль, Сэлэми’эл Офайри Сиаль.
Сделал ещё одно движение, развернув руки ладонями вверх и как будто что-то отпуская, невидимое и невесомое.
Тара не поняла, что произошло. Увы, ей не доступно было увидеть магию фэйри, если только ей не показывали её специально, подсветив плетение иллюзией. Но Дар охнул, а Лайрин подалась вперед. И даже лицо Линта’эла озарилось сначала слабым изумлением, потом уголки губ дрогнули, словно их тронула робкая улыбка.
– Прошло так много времени… – прошептал он.
Только после этого они засыпали могилу землей и надежно заложили камнями.
Тучи совсем рассеялись, луна давно укатилась за горизонт, и не успели они немного полюбоваться звездами, как восток окрасился розовым. А когда совсем рассвело, Тара увидела в стороне от оврага, который ещё в начале ночи они думали, как обойти, петляющую меж деревьев тропку, ведущую дальше на юго-запад, туда, где проходил Королевский тракт.
Между остаться, передохнуть и чуть позже выдвинуться туда и, несмотря на усталость, все же попытаться выбраться на тракт сегодня, они выбрали последнее. Задерживаться в этом лесу не хотел никто, хоть Линт ещё раз постоял у получившегося кургана, что-то проговорил на языке фэйри, и покинул это скорбное место следом за остальными.
***
Беспалый умел исполнять приказы.
Для него это было делом привычным, как дышать и жрать. Приказ прозвучал – он принимал его как данность, не задавая вопросов. Беспалый не размышлял о том, вершит ли правое дело.
Он знал лишь одно: если леди Касс говорит, что что-то должно быть сделано, значит, оно будет сделано.
Когда ему давали задание, Беспалый не пытался даже выяснить, для чего или кого оно. Он не думал о том, что его ждёт, не строил планов. Он подчинялся, потому что понимал: лучше сделать, чем задавать вопросы. И всегда находил способ. Какая-то хитроумная сложно выполнимая задача? Не проблема. Беспалый видел пути там, где другие видели тупик. Умел затеряться в толпе, выждать момент и начать действовать.
А лишать жизни для него было, как дышать. Он не испытывал наслаждения, но и не чувствовал отвращения. Никакой ненависти, никакого гнева. Только твёрдое, равнодушное спокойствие. Он убивал, потому что это было частью работы, дающей ему право называться офицером вороньего войска, выполняющим особые поручения, и дающей возможность быть на хорошем счету у миледи. Его взгляд оставался мягким, даже если руки обагрились кровью.
Его прозвище – Беспалый Ник – стало напоминанием о времени, когда он сам оказался в роли жертвы. И он никогда больше, никому не позволил бы сделать из себя жертву вновь.