Похоже, что с тех пор, как она подслушала их разговор, они так и продолжали спорить. Во всяком случае, если Эйверин успела изменить выражение крайнего возмущения на улыбку, файрин продолжал сверлить фэйри Дня испепеляющим взглядом, и лишь спустя несколько мгновений, заметив вошедшую Мэй, натянул привычное, похоже, для него выражение равнодушной скуки.
– Каэлин Мэй, – Эйверин взяла ее за руку, – вы уже виделись, но не были представлены. Калиад'эл, файрин Альвхайденгарда.
Мэй в присутствии Эйверин, словно сразу же вспомнила и все, чему та ее учила, что говорила об этикете, довольно простом у фэйри по сравнению с людьми, и приветствии, а также о том, как выказать уважение и почтение.
Она сложила руки в приветственном знаке, кивнула, и произнесла:
– Мир'энорэ, рэйн Калиад’эл.
– Мир'энорэ, каэлин Мэй, – отозвался он, – мы уже, кажется, встречались и говорили, по крайней мере, один раз.
– Трижды, – поправила его Мэй, – первый раз файрин усомнился в моих способностях, во второй похвалил твои, рэйн Эйверин’айт. А третий – посетовал, что с моим лечением слишком много хлопот.
Калиад’эл удивленно приподнял одну бровь, а Эйверин'айт сдержала смешок. Девушка почувствовала, что краснеет и спрятала глаза. Откуда это в ней сейчас? Какие-то боги решили ответить на ее просьбу и наградили ее толикой смелости? В любом случае, хватило ее ненадолго.
Мэй сидела за столом, уткнувшись в тарелку. Все мысли были о том, что она хотела сказать, спросить, о чем попросить. Но сил озвучить их не было.
Говорила в основном Эйверин'айт. Не сказать, чтобы обо всякой ерунде, но Мэй не слушала, а потому не улавливала нить разговора. Файрин отвечал ей, но односложно и редко. Так продолжалось, пока сама Эйверин не сказала:
– Расскажи про Айлу'эл'энди, Мэй. Хотела бы туда вернуться?
Мэй впервые за последние минут пятнадцать подняла взгляд. Она не знала ответа на этот вопрос.
Лайи! Она хотела бы ее увидеть. И она боялась просить об этом. Не потому что ей откажут. Мэй боялась неизвестности.
Она вдруг вспомнила то странное чувство, будто дворец, Айлу’эл’энди – живое существо, которому нужен хозяин. И он ждет, скучает, печалится. Ему нравятся танцы и музыка, девичий смех, но не нравятся те, кто хочет считать себя хозяевами… Она хотела бы снова ощутить его, пройтись там по коридорам. Постоять на террасе…
Терраса. Что-то было с ней связано. Какое-то неясное ощущение… ей было отчаянно страшно…
Рэйн Калиад’эл понял ее взгляд, в котором промелькнул явный испуг, иначе:
– Ты боишься возвращаться? Почему?
Мэй опустила глаза к тарелке.
– Я не боюсь возвращаться в Айлу’эл’энди, – сказала она негромко, – я боюсь за тех, кто остался там.
Она замолчала, потому что почувствовала, как сильно у нее дрожит голос. Говорить это при Калиад’эле было страшно. Она не сомневалась, что могла бы довериться Эйверин’айт, но файрин Альвхайденгарда… Говорить о магии вин’эсаль при нем? Мэй эта тема казалась какой-то почти запретной, хотя она помнила, что Эйверин спокойно обсуждала ее с одной из наставниц.
Но Эйверин не дала ей уклониться от темы.
– Почему ты боишься за остальных девушек, Мэй? – спросила она спокойно, но настойчиво.
Мэй подняла голову, посмотрела сначала на Эйверин, потом на Калиад’эла. Он молчал, но его синие глаза теперь были прикованы к ней, внимательные, слишком пристальные.
– Когда… когда тебя заставляют чувствовать счастье, доверие… любовь, – Мэй запнулась, прокашлялась, ей было тяжело выговорить это, но она продолжила, – если заставляют с помощью магии… Это ведь неправда. Это обман.
Она отвела взгляд. Голос ее дрожал, но она все равно говорила.
– И страшно… когда понимаешь, что все это – ложь. Когда вдруг осознаешь, что это не твои чувства. А еще страшнее, когда… когда не можешь помочь кому-то близкому, кто оказался в ловушке этой магии…
В столовой воцарилась тишина.
Она набралась смелости и снова посмотрела на Калиад’эла. Он не произнес ни слова. Но выражение его лица изменилось. Ему явно не нравилось то, что он слышит.