Тем временем домна Сердженция сидела у сундуков и, расстроенно перебирая вещи, негромко сетовала:
– Всё это теперь никому не нужно… Всё зря. Всё напрасно. Придётся мне везти обратно в Эритию вещи леди Лайи и леди Мэй, словно… словно они умерли.
Лайи резко повернулась к ней, голос, когда она заговорила, прозвучал твёрдо:
– Не смейте произносить таких слов!
Домна Сердженция вздрогнула от неожиданности, но Лайи не дала ей заговорить.
– Фэйри – не изверги какие-то. Они не причинили нам зла и не угрожали. Напротив, спасли нас от разбойников в лесу, помогли Орину, отнеслись к нам с уважением и ведут себя крайне обходительно. А вы говорите так, словно нас отдали в лапы чудовищ.
Домна Сердженция опустила голову. Её пальцы медленно провели по краю вышитой накидки, словно она пыталась обрести опору в привычном – в ткани, в вещах, которые ещё утром казались столь важными, а теперь превратились в ненужный груз.
А потом во внезапном порыве чопорная и вечно недовольная домна стиснула обеих девушек в объятьях, прижала к своей широкой груди, презрев и воспитание, и манеры, и этикет.
От неожиданности Мэй сначала хотела отпрянуть, но почувствовав, что домна плачет, успокаивающе погладила ее по плечу.
Сердженция отпустила их, вытерла покрасневшие глаза и проговорила:
– Я знаю, что сказал наш господин герцог, что леди Мэй должна хранить леди Лайи… Только вы теперь будете там, в Альвхайденгарде, вдвоём. Берегите друг друга. Присматривайте друг за другом. У вас нет никого кроме вас самих.
Лайи взяла домну за руку и сказала:
– Спасибо… Мы так и сделаем.
А Мэй ощутила, как к горлу тоже подкатывает комок, но постаралась не расплакаться. Она сумела выдавить из себя “спасибо”, но предательски шмыгнула носом. Всё же слезы были слишком близко.
Дверь открылась бесшумно. В проёме стояла фэйри, высокая и изящная, словно молодое деревце. Её длинные светлые волосы были заплетены во множество тонких кос, в которых виднелись разноцветные ленты – алые, золотистые, синие, зелёные, будто живые нити радуги.
Она заговорила, и даже хортландский в её устах звучал непривычно мягко, напевно:
– Каэлиндаэ, я пришла за вами. Но если нужно ещё несколько минут, я могу подождать.
Лайи поднялась.
– Я готова, – сказала она.
Мэй молча встала рядом, не раздумывая, просто взяла подругу за руку. Их пальцы переплелись.
Фэйри повела их по широкой галерее. С одной стороны тянулась ажурная стена из тончайших арок, с другой – ряд высоких окон. Стекла были украшены затейливыми витиеватыми узорами, напоминающими переплетение виноградных лоз. Когда сквозь них проникало солнце, свет рассыпался по полу и стенам сияющими бликами. Казалось, что воздух здесь наполнен самой сутью дня, чистотой утреннего сияния, теплом и свежестью одновременно.
Каждый шаг по гладкому мрамору отзывался лёгким эхом.
Перед ними распахнулись двери, и они вошли в круглый зал.
Стоило бы уже привыкнуть к тому, что фэйри любят свет и пространство. Высокий потолок казался прозрачным, как тонкий лёд на реке ранней весной. За ним простиралось чистое небо, по которому плыли облака.
Стены уходили вверх плавными линиями, не прерываясь резкими углами. Они были светлыми, но не ослепительно белыми, а с лёгким, тёплым оттенком топлёного молока, словно солнечные лучи застыли в камне.
Воздух в зале казался чистым, наполненным свежестью, словно они оказались в саду, а не в помещении.
Но, несмотря на эту красоту, несмотря на ощущение лёгкости, повисшее в воздухе, напряжение было почти осязаемым.
В зале уже собрались другие девушки. Некоторые промокали глаза тонкими кружевными платочками, а кто-то плакал, не сдерживая слёз. Их наряды казались теперь не символом богатства, а чем-то ненужным, напоминанием о прошлом, которое вот-вот должно было рассыпаться в пыль.
Мэй скользнула по ним взглядом.
Многим из них предназначалась совсем иная жизнь. Они выросли в любви и неге, окружённые заботой, без тревог и суровых испытаний. Их готовили не к такой судьбе. Возможно, некоторые из них никогда не покидали пределов своих замков.