Она откинулась в кресле, прикрыла веки, почувствовав, как холод снова заползает под кожу.
– Я только и думаю, что об этом… ребёнке… – проговорила Иоленти.
Грисель все так же не поднимая глаз от книги произнесла:
– Герцог Виладий Эрития пойдет против фэйри.
Иоленти вздрогнула.
– Я отказалась ему помочь, Грисель! – её голос был пропитан горечью. – Он не станет помогать мне. К тому же Видальд…
Камеристка возразила:
– Видальд и его кузен – очень разные люди. Герцог Эрития не такой, как король-консорт. Если рассказать ему, что происходит во дворце, он примет вашу сторону. И если вы сомневаетесь или боитесь, я могу написать ему…
Иоленти медленно качнула головой.
– Он не ответит.
– Может и ответит? Мне нужно только ваше слово, ваше согласие…
Королева медленно кивнула. Что ж… даже если ничего не выйдет, пусть камеристка попробует.
***
Сквозь узкие окна спальни просачивался бледный утренний свет, касаясь стен размытыми бликами. В комнате было тихо, словно ночь ещё не отступила окончательно.
Грисель вошла неслышно, как всегда.
Она раздвинула тяжелые портьеры, и солнечный свет прорезал полумрак, наполнив комнату белым светом.
Иоленти шевельнулась в постели, но не сразу открыла глаза. Свет резал веки, словно лезвие, и даже сквозь них отдавался тупой болью.
– Уже утро, Ваше Величество, – проговорила камеристка.
Иоленти едва заметно кивнула. Движение далось ей тяжело, словно тело её стало свинцовым.
Грисель нахмурилась.
Королева была бледна, слишком бледна. Губы сухие, тёмные тени под глазами, пальцы, выглядывающие из-под одеяла, неестественно тонкие и бледные, словно вырезанные из фарфора.
– Холодно… – прошептала Иоленти, и голос ее показался Грисель слишком слабым, почти неразличимым.
Она не дрожала, но Грисель увидела, как медленно, с усилием, королева сцепила руки в замок, подышала на них, словно пытаясь согреться в холодный зимний день. Однако в комнате было тепло, даже душно.
– Растопите камин! – резко приказала Грисель, оборачиваясь к слугам у двери.
Один из лакеев бросился исполнять приказ.
– Принесите горячее вино со специями. Немедленно.
Сердце камеристки неприятно кольнуло. Она не видела Иоленти такой прежде. Да, последние дни королева выглядела уставшей, эта беременность, особенно недели перед родами давались ей тяжело, но не до такой степени.
– Я позову лекаря.
Взгляд Иоленти был слегка затуманенным, она кивнула.
Грисель ещё мгновение смотрела на неё, а затем выбежала из комнаты.
Ни к обеду, ни на следующий день Иоленти не стало лучше.
Горячее вино – пряное, насыщенное, густое – должно было согревать. С его терпким вкусом сплеталась тёплая сладость мёда, огненное дыхание специй и едва уловимая горечь крепкого ликёра. Оно обжигало губы, струилось по горлу, растекаясь по телу. Но спустя несколько мгновений это тепло исчезало, словно кто-то невидимый, холодный, чужой касался её изнутри и вытягивал последние его толики. Иллюзия согревала лишь на короткий миг, а затем оставляла её ещё более истощённой.
Камин пылал сутками.
Микстуры, тщательно приготовленные королевскими лекарями, должны были укрепить здоровье, придать ей сил. Они пахли травами и смолами, вязкая жидкость оставляла на языке горьковатый привкус. Но они не снимали усталость, не прогоняли слабость, не наполняли истощённое тело силой. Лекари смотрели на неё с тревогой, с плохо скрываемым страхом, но не осмеливались сказать то, что уже читалось в их взглядах.
На второй день Грисель заметила, что королева не прикасается к еде.
На третий день она едва смогла сесть в постели.
Иоленти угасала на глазах. Но ни у кого не хватало смелости сообщить об этом во дворец.
Свечи отбрасывали слабый, дрожащий свет, на стенах плясали зыбкие тени, извиваясь, как призрачные фигуры, глядящие на больную королеву из бездны. Запах воска и горьких настоев смешивался с тяжёлым, застоявшимся воздухом комнаты.