Залы были просторными. В некоторых из них текла вода, серебрилась тонкими струями вдоль стен или журчала в каменных чашах. Широкая лестница с витиеватыми перилами казалась невесомой.
Но больше всего Мэй поразил шпиль, венчавший дворец. Он уходил в самое небо, а на его вершине находилась смотровая площадка. Сожалела она лишь о том, что не может туда подняться. И не потому, что это было запрещено или невозможно, но на открытой лестнице, ведущей к ней, она с первых же ступеней замирала от ужаса и была вынуждена вернуться в помещение. Слишком высоко, слишком ярко ее фантазия рисовала ее саму, летящую вниз с этой самой лестницы и разбивающуюся насмерть.
Шла третья неделя их пребывания в Альвхайденгарде. И если остальные девушки – дочери знатных отцов, герцогов, маркизов и графов, были привычны к подобной жизни, Мэй же казалось, что к ним ко всем относились, как никто и никогда в Хортланде. Возможно, такую жизнь могла вести какая-нибудь принцесса или королева. Все было к их услугам. Прекрасные комнаты, у каждой свои покои, состоявшие из гостиной, спальни, ванной и террасы, какая угодно еда и одежда, прекрасный парк прямо под окнами.
Одеяние, к виду которого она постепенно привыкала с самого приема в королевском дворце, все же удивило Мэй, когда ей пришлось облачаться в него.
Нижнее белье из тончайшей ткани, не шелка и не знакомого ей батиста, чего-то еще более тонкого и воздушного, приятно холодило кожу. На него надевалась сорочка, на которой были вышиты цветы, птицы или звезды. Абсолютно все, и мужчины, и женщины, носили широкие штаны из более плотной, но, тем не менее, мягкой ткани, остроносые мягкие туфли, тоже украшенные шитьем, и туники с разрезными рукавами. Единственным отличием в женском костюме был широкий пояс, напоминающий корсаж, который подчеркивал фигуру. Но и его носили далеко не все.
Да, была ещё учеба, нисколько не сложная: музыка, танцы, этикет и язык. Но никто ни разу не потребовал что-то делать лучше, ни один из наставников не выказал недовольства отсутствием знаний или плохим запоминанием.
Лайи и Мэй обучались всему этому еще дома. Только, конечно, танцы и этикет были хортландскими. А вот языки девицам в королевстве не давали. И постижение люмьери было для них чем-то совершенно новым.
Лайи с одной стороны отчаянно страдала, что многие ее умения здесь оказались не нужны. Танцы фэйри отличались от танцев хортландской знати, как небо и земля. Их учили чинно и плавно ступать, медленно и с достоинством двигаясь в такт музыке. Танцы фэйри были легки и быстры, мелодии флейты, виолы и арфы мало напоминали то, что они знали, но были чудесны. Лайи всего за пару занятий научилась нескольким сложным па. И иной раз ее уже было не отличить от фэйри.
Мэй же чувствовала себя уткой среди лебедей. Она понимала, как надо двигаться, музыка ее завораживала, но собственное тело казалось ей ужасно неуклюжим.
Между тем, никто ни разу не засмеялся, не сказал обидного слова. Фэйри и вовсе на всех смотрели с улыбкой и одобрением. И стоило кому-то из них ее ободрить, Мэй тут же ощущала, как улучшается настроение, и хочется пробовать снова.
Зато язык фэйри, люмьери, ей давался не просто неплохо или хорошо. Она его как будто почувствовала. Она слышала ударения, схватывала на лету значение слов, понимала окончания, причем запоминала почти мгновенно. Стоило кому-то сказать при ней незнакомое слово, а потом перевести – все, оно отпечатывалось в ее памяти, словно там и было его место. Из всех двенадцати девушек самые значительные успехи в изучении языка были у нее. Это оказалось интересно – изучать чужой язык, и легко. Уже к середине второй недели она могла сносно вести простой разговор: поздороваться, спросить о самочувствии, сказать, что погода чудесна.
Потому Мэй все больше налегала на то, что оказалось ей ближе. В это же время Лайи предпочитала прогулки, танцы и плетение дивных узоров из тонких шелковых разноцветных нитей.
– Пойдем в сад? – внезапно предложила Лайи, не закончив писать, – сегодня такой чудесный день!
И правда. Не жарко, солнце светило во всю, прогулка обещала быть приятной. До этого почти четыре дня шел дождь, а ветер задувал такой, что даже на террасу было не выйти.