Честно говоря, я была уверена, что их пожурят да отпустят восвояси, тем более, что они просили старейшин о разрыве прежних договоренностей и возможности совместной свадьбы. Но от Совета, после короткого совещания, вышел представитель и объявил:
— Все знают, как наказывается у нас неповиновение старшим. Все знают, что подписанные договора нельзя нарушать. Вина этих двоих доказана. По десять плетей обоим; а как только спины заживут, сыграть свадьбу в заранее оговоренном порядке, даже если будет оказано сопротивление. Приговор немедленно привести в исполнение. Ответственность за браки возложить на семьи нарушителей. Ответственность за почетное исполнение первого пункта передать Правящему Таларии, как представителю высшей формы власти.
Я не могла поверить своим ушам. Юные гварлки побледнели, Арий же, до того не проронивший и слова, уже вставал. Я смотрела на него и понимала, что никогда его таким не видела, разве что, в самую первую нашу встречу. Лицо будто вырублено из белого мрамора, натянувшаяся кожа и сжатые, обескровленные губы; абсолютно непроницаемые глаза в которых, как будто, клубится Тьма. Ему выдали два хлыста, а гварлки покорно стали на колени, обнажив свои спины.
Я сжала кулаки, и ногти болезненно впились мне в ладони. Но я не обращала внимание на боль. Мне хотелось сжать голову, закрыть себе рот, чтобы не завизжать, прижать к себе его руки, которые уже готовы были замахнуться. Несоразмерное, жестокое, ужасное решение и он — его исполнитель. Рассудком я понимала, что не мне указывать гварлкам, какие традиции следует чтить; что отказаться от воздаяния в данной ситуации Арий не мог бы. Но эмоции и боль раздирали меня изнутри; я всхлипнула, когда на спины юноши и девушки одновременно опустилось по плети, мгновенно рассекая кожу. Я вскрикнула, когда плети опустились снова, вызывая у них стон, орошая кровью — красной, обычной красной кровью — пол. Закусила губу и закрыла глаза, не решаясь больше смотреть, и только считала по свисту хлыстов и крикам: три, четыре, пять, шесть… И когда прозвучало десять, я снова решилась посмотреть в центр зала и снова замерла от ужаса, умоляя себя не кричать и не плакать.
Арий стоял, опустив руки. Юноша и девушка уже лежали, не в силах пошевелиться, с раполосованными до мяса спинами. Их подхватили родственники; у тех хотя бы хватило такта замолчать, наконец, и бережно унести потерявших сознание гварлков. Кто-то забрал у Ария плети. Он медленно повернулся с абсолютно бесстрастным лицом и сделал шаг в мою сторону, но, увидев мои глаза, будто споткнулся о преграду.
Тогда он развернулся и вышел вслед за остальными членами Совета.
Глава 22
Сидя на берегу, я смотрела на море.
На планете Арлаэт море было голубо-бирюзовым, как в наших тропиках. Белоснежные линии пляжей, изумительная гладь под ярким и чистым небом, сочная растительность. Но на курорте я себя не чувствовала.
Прятаться и демонстрировать позу Аленушки было не совсем в моем характере, но происходящее в последние недели меня сильно дезориентировало, а сегодняшнее утро — добило. Потому я выбрала отдаленный пляж и, фактически, сбежала, чтобы подумать.
Сегодня, после бессонной ночи, когда я несколько раз порывалась пойти к Арию и объяснить, что я вовсе не его боялась, и будучи до вечера свободной, я бесцельно бродила по предоставленному нам холму и стала невольной свидетельницей разговора.
В одном из домиков с несуществующими окнами болтали несколько стражников; и то, о чем они говорили, заставило мое сердце сначала замереть, а потом лихорадочно застучать .
— …она ничуть не смущалась, когда путешествовала инкогнито вместе с нами — а разве это подобает благородному роду?
— Правящий излишне мягок по отношению к невесте.
— Может, Правящий вообще стал слишком мягок?
— Не смей так даже думать, Орлан! Да и вам обоим хватит сплетничать на эту тему — не наше это дело, лезть в чужие отношения…
Закусила губу, чтобы не выдать себя невольным возгласом, а потом ретировалась. И уже спустя несколько минут быстро шагала по тропинке в сторону моря.
Я понимала, что у любых выходок есть последствия, но не думала, что подобные разговоры могут стать для меня столь болезненны. Я, как правило, не особо обращала внимание на отношение окружающих ко мне. Не нравлюсь — и ладно. Вся моя жизнь являлась противопоставлением себя кому — либо или чему — либо другому. В борьбе я видела выход, но так ли нужна она была теперь? Разве это то, что я хотела? Вечно ставить себя по другую сторону границы?