Потому что любовь — это не романтический ужин при свечах. Это когда ты видишь человека в самом уязвимом состоянии и всё равно хочешь быть рядом. Когда ты знаешь его слабости, его гнев, его страх — и не уходишь.
Артём выделил мне отдельную комнату. Сказал, что не будет меня заставлять делать, то к чему я ещё не была готова.
И это тронуло меня больше, чем любой романтический жест.
Травмы оказались не настолько серьезными как мы опасались, он вернулся к тренировкам.
Но со временем стало понятно, что его беда — не в теле. Травмы зажили, врачи разводили руками: всё в порядке. И тем не менее — Артём застыл. Не физически, а внутри. Где-то глубоко, там, где рождается страх, который не видно, но который останавливает даже самых сильных.
Он выходил на лёд каждый день. Рано утром, когда зал был пуст и только эхо отдавалось в стенах. Иногда я приходила вместе с ним просто посидеть в уголке, наблюдать. Смотреть, как он боролся сам с собой. Как делал разбег, набирал скорость, подпрыгивал… и тут же терял равновесие. Падал. Не только на лёд, но и внутри себя. Раз за разом.
Он пытался сотни раз. Тысячи. Я видела, как он сжимал зубы, как его взгляд становился стеклянным от напряжения. Он хотел вернуться. Хотел снова быть тем, кем был. Но лёд, который раньше был его убежищем, теперь казался пропастью.
Вместо восьмерок и четверных он прыгал простые двойные и тройные Те самые, с которых начинали ещё в детстве, в первых группах. Как будто пытался вернуть себе что-то невинное. То, что не пугало.
Иногда он останавливался посреди зала и просто стоял, опустив голову. Долго. Молча. Пока не слышала, как он шепчет что-то себе под нос. Может, молился. Может, ругался. А может, просто просил: «Дай мне сделать это. Только раз. Пожалуйста».
Я не знала, к кому он обращался. К Богу? К льду? К себе?
Но однажды, после особенно долгого молчания, он подошёл ко мне и тихо сказал:
— Я не могу. Не могу вернуться к тому, кем был. Я другой теперь.
— Может, ты просто не тот, кем был, — ответила я. — Но ты всё ещё ты.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Просто усталое понимание того, что всё меняется. Даже лёд. Даже он.
И я знала — этот момент был важнее любого прыжка.
36.
Сегодня Артёма снова вызвали в полицию. Я хотела поехать с ним, но он, словно предчувствуя что-то гадкое, решил пойти один. Его опасения оказались не напрасны — полиция сообщила, что человеком, который неоднократно подстраивал ему неприятности, оказался его же младший по команде. Они много лет тренировались у одного тренера, были близки, как настоящие друзья.
Артём был раздавлен. Он всегда относился к этому парню как к младшему брату и даже не мог представить, что тот способен на такое предательство. Оказалось, всё дело в зависти. Молодой человек давно не мог смириться с тем, что Артём всегда был впереди него, нет не так, Артем был первым. Не только в команде. В последние несколько лет он выигрывал практически все соревнования.
Тренер выделял его — больше внимания, лучшие костюмы, музыкальные композиции, время на льду... В глазах парня всё это досталось Артёму не по заслугам, а просто потому, что так решили другие.
После разговора в полиции Артём не поехал домой. Он не сказал ничего мне, а вместо этого направился в бар и напился до беспамятства.
Его случайно нашёл Илья — он позвонил Артёму узнать, как дела, а трубку взял бармен, потому что Артём был уже не в состоянии разговаривать.
Илья примчался в бар и отвез его к нам домой.
- Что случилось? Почему он напился?
Пьяным я видела Артема впервые.
- Полицейские нашли виновного, - ответил Илья.
Будто бы это все объясняло!
Он осторожно сгрузил с себя повисшего на нем Артема и попытался успокоить ничего не понимающую меня.
- Это его младший по команде.
Боже мой, бедный мой Тёмка, сердце защемило от жалости, но я все еще не понимала, почему он скрыл от меня правду и предпочёл переживать всё в одиночку.
Я хотела согреть его, просто обнять, но он вдруг вскочил, сжав кулаки, его лицо перекосилось от боли и злости. И он закричал — не столько на меня, сколько на весь мир, на себя, на свое безоговорочное и, как оказалось, напрасное доверие людям. Его голос дрожал, но в нём слышалось отчаяние.
- Почему он это сделал? Почему? Кто угодно, только не он.
Он резко повернулся, взял с полки хрустальный кубок — старую, потускневшую награду, которую получил в детстве, ещё в юношеском возрасте. Его первая победа. Его первая надежда.