- А я и говорю, ныне и время течет по-другому.
Если бы он в свое время не решил заканчивать одиннадцать классов, сейчас бы спокойно работал на заводе, получал приличные деньги, обзавелся женой, а на стороне имел пару-тройку сексапильных девах с округлыми формами и детскими личиками - такие всегда нравились Андрею. Он думать бы забыл о свержении власти, великом восстании, дебатах. Полетах в другие миры. Его в детстве спрашивали, кем Андрей хотел бы стать. Он отвечал - никем. Вот он никогда не хотел становиться кем-то определенным, делать что-то одно, ограниченный выбором, и кого - ребенка!. Никто - значило в его понимании все. Он стал бы всем, растворившись в воздухе, став самим воздухом, вдыхаемый тупым быдлом. Андрей бы стал ядом.
- Мне нравится книга Стругацких про лепрозорий. Там четко прописана проблема поколений, окоченевшего мира, необходимости менять тот в глобальных масштабах. Ты скажешь, я террорист. Стругацкие, чтоб ты знал, четко прочертили грань между этими двумя, казалось бы, совершенно одинаковыми понятиями - между террористом и Богом. Вот, послушай. Я, конечно, точно не процитирую, потому что последний козел в рамках советского образования, но ты все равно послушай. И тот, и этот создают мир, только террорист рушит старый, ненужный, свое отживший, а Бог строит храм, прежде огородив старый красной лентой и воткнув табличку: "Осторожно! Памятник культуры!" А теперь математический анализ, понимаешь? Вся модель мироздания верна при условии, что Бог истинный, понимаешь? А старый наводнили одни террористы, мир же и породил это подобие на созидателя. Посмотри в глаза нынешним борцам за правду и не увидишь ничего, кроме пустоты. Что, смотрел ли я? Нет. Когда б успел. "Не читал, но осуждаю"? Так а я тебе другое скажу. Писателю не обязательно глотать кислоту, чтобы описать, как ты будешь умирать под действием онной на полу собственной хаты. А я, чтоб ты знал, писатель настоящий. Вон как завернул, понимаешь? А я... а я еще тебе скажу...
Нет, ну, правда, поступил бы на специальное...
Андрей выдержал паузу. Парень рыгнул в банку, захаркался, что пиво все носом пошло, а рубашку уже и нечего было думать спасать. Вся его конфигурация рухнула на глазах, рухнула бы, узнай все эти дети с их располневшими на домашней кухне мамашками, что телефон у новоявленного апостола разряжен. Ухо раскраснелось, но Андрей сам уже поверил, будто кто-то с той стороны его слышит. Ведь не мог не слышать. Все великие идеи, великие мысли ворует у избранных Бог, точнее он и выводит избранных как диковинную скотинку, чтоб их потом закалывать. Своих мозгов Всевышнему никто так и не дал.
- Истинный Бог всегда знает, что делать, у него это прописано в плане, остальным же остается гадать, поэтому столько взрывов, столько крика. Маленький депутат в наших головах кричит и буйствует, буйствует и онанирует. Что ж! Кричи, депутат, танцуй, костлявая!
Бог ответил ему плевком на макушку. Адрюха никогда в того не верил по-настоящему, никогда не молился, не ждал с неба подарка иного, но, когда напивался, любил поразмышлять на тему религии. Это была даже не религия в чистом виде, а Бог как отдельный фрагмент мозаики, как отступление от главной сути вопроса. Всегда волновали такие мелочи. Люди обнавешались ярлыками, на каждом углу выкрикивают громкие слова. Но из кирпичей строится храм. Нельзя без колес сделать повозку и поехать исследовать запад. На Западе жизнь, конечно, но кто бы приделал колесо?
- Ты меня не перекричишь! Понял, нет? Я выше тебя и выше всех живущих, будучи началом и концом. Чего? Ничего! Я изначально только пар!
Апостол встал, напрочь забыв про банки. На его пути стояла детская песочница, которую Андрей надеялся пройти сквозь. Если нет, если не выйдет, он сломает к чертям все песочные замки, все детские игрушки: танки, грабли. В последний момент он передумал, струсил и прошел мимо.
***
И в мире, выдуманном вновь, На троне утвердишься прочно. И будет новая любовь, Как ты тверда и непорочна. Отныне сам себе молись И выбирай себе дорогу. Счастливым будь, и, слава богу, Дороги наши разошлись.
Потом этот придурок запел ГрОб. Песня зазвучала фальшиво - Дона тряхнуло, и мужик сразу проснулся. Ему вдруг стало страшно за свои беспокойные уши. Ей-богу, Дон бы так оглох! Умер! Нет, ему могли проломить голову, скрутить руки и кинуть с моста в реку с валуном на шее, только смерти страшнее той, что ему грозила, Дон представить не мог. Это была смерть духовная, и, если из могил как-то поднимали, то из мест куда более отдаленных хода не было. Прежде чем открыть глаза, парень обратился к крокодилу - спаси, помоги, - но тот снова пропал. Всегда, когда тот так был нужен, ангел бесследно исчезал и даже не оставлял записки - куда, зачем. Со своими обязанностями хранителя крокодил справлялся прискверно.