Ручка повернулась, и бармен сам схватился за уголок двери, потянул на себя. Дона грудью пропихнули в квартиру, а там за порогом целый океан. Ноги Дон замочил, как бы он обувь не берег, переходя через реку, тут его она настигла сполна. Все комнаты были залиты по щиколотку, обои поблекли и набухли, некоторые листы отклеились и теперь топорщились во все стороны. По стенам шли разводы, точно их соплями измазали, а начиналось все с потолка.
- Вот падлы, а! - выкрикнул бармен и убежал наверх.
Дон еще слышал грохот его ботинков 46 размера. Мимо его ног проплыла кипа бумаг, газеты, которые он как полоумный собирал последние три года. Вырезки, статьи, журналы - Дон что-то искал как ненормальный, но причину этого состояния так узнать и не смог. Психологам Дон давно не верил, но от кучи журналов уже ломился шкаф как последние месяца три. И вот сейчас все его добро плыло, разбухало от воды и рвалось под тяжестью сотни страниц. Дон наклонился, поднял один лист. Желтая палатка, женщина в украшениях, ведьма, какой-то бандит - остальное размыто водой. Мужик отбросил от себя этот бесполезный хлам. От резкого движения рукой внутренности скрутило, ноги сами подкосились, и Дон с брызгами рухнул в этот ужасающий бардак. Он скорее схватился за живот, даже не заметив, что вода попала в открытый от боли и шока рот. Он лежал так минуты три, задыхался, а спас его тот же бармен, сосед с нижнего этажа.
Студенческие будни
Не ненависть. Он названия этому чувству даже в словаре найти не смог. Какой бы образованный не был, один черт терялся, находился, снова терялся. Какая-то опустошенность съедала изнутри, словно бы и едкий туман поселился в голове, а главное что за эти три года, как он бросил учебу, проклятый туман перекинулся на сердце. Душу - что-то такое в нем еще было. Напротив распивал дворовой: мужик за сорок с хаером, какой еще его батька в восьмидесятых носил. Да все помешались на Битлах и Ролингсах, точно других групп в то время вообще не существовало. Андрей вытянул ноги, хрустнул пальцами, точно выстрелил.
Его бесило, что каждый мог его косуться, словно бы и Андрюха был обычной листовкой, которые на каждом углу раздают эти тупоголовые соплежуи. Как бывший студент не скрывался, не абстрогировался от обыденной жизни - черт побери, он даже с семьей перестал общаться, - его все равно касались. Молодых тянуло к молодым, а он хотел уже родиться старым, чтоб всем было на него плевать. Вон тот мужик - к нему ж никто в трезвой памяти не полезет. Сам полезет - никому не поздоровится.
- Эй, дядя, прикурить не найдется?
Андрюха состроил гримасу, за которую в пору было и получить, но мужик только сплюнул. Порылся в дырявых карманах, выудил скуренными пальцами богом забытую зажигалку. Рокер, эта забытая легенда, авторитет - среди кого? Андрей налету поймал зажигалку, вспомнил, что и сигарет у него с собой нет.
- Дядя, стрельнешь?
- А треснуть не надо?
Студент прикусил язык, харкнул себе под ноги. Мужик той же манерой кинул пачку, Ротманс. Андрей вытащил сигарету, закурил, перебросил добро обратно. Вот так да, бесконтактное общение. Парень сгорбился, точно и не было в нем этих двух метров вершка-корешка, уставился на дворового. Его всегда возбуждала старость, как она меняла тело в лучшую сторону, будто до того и не было жизни, будто старость и была жизнью, а детство, молодость - тьфу, дым сигаретный. Андрюха сам выглядел как мыльный пузырь, весь какой-то гладкий и точно призрачный. Да, верно, он призрак, призрак своих идиотских мыслей. Будь он старше, родись он сорокалетним, все его идеи обрели бы реальное воплощение в мире, который он в сердцах ненавидел. Он точно стал бы следующим Лениным, Сталиным - или кого там у него на родине вообще уважают старики.
А мужик-то серьезный, скурпулезный. На таких глядишь, думаешь - ушедшая эпоха. Ведь правда что, эпоха-то ушла. Впереди их всех - и молодых, и старых, - ждет какой-то пиздец. Настолько страшный, беспощадный, что на одном этом фантазии неудавшегося студента кончались, иссякали. Как сигарета таяла в руках. Сколько яда в той было, столько он вдохнул. Ну и? Отойдет тромб, порвется сосуд - и никто не зарегестрирует, сколько сигарет он за свою жизнь выкурил этими не знающими настоящего алкоголя губами.
Самое худшее, что он мог нафантазировать о будущем, был ужесточенный сухой закон. На одном этом революция могла захлестнуть не то что Россию - всю мировую державу, едва ли утихнув в странах третьего мира. А что третий мир? Космос. У них в головах засел свой депутат, говорливый клоун, которого они подбадривали пивом и вином из тетрапаков. Кричи, депутат, танцуй, костлявая. Старики в своем светлом прошлом совсем думать забыли о настоящем, сбросив все на головы бестолковых иудеев с крашенными волосами и пирсингом в носу. Андрюха за всех думал, взвалил на себя груз некоего апостола. Как в дешевой песенке, которыми до глюков и соплей из носа заслушивался его отец - про апостола Андрея, который гулял по воде и спасал тысячи. Он тоже хотел спасать, но не тех, конечно, что окружали его, точно бы и туман, вырвавшийся из больной головы. А в том, что он болен, Андрей не сомневался. Если бы он обратился к врачу, его тут бы и упекли. То же ФСБ, КГБ или кто там ныне правит. В своей оболочке молодого слюнодея он разве что вызовет зависть у мирового парламента. Ему нужен был старик, точно такой, который сейчас сидел напротив него. Длинные грязные патлы, растегнутая до пупа рубаха, истертые джинсы. Его переодень в костюм, вооружи знаменем черным. А лучше как есть отправь в правительство - он там всех впечатлит. Андрею как закулисному гению хватало лишь придерживать старика за плечи - туда. А даст ли мужик взять над собой контроль? Позволит ли управлять собой, как скотиной, ведомой на убой? Андрей засомневался было, но тревога быстро отошла на второй план. Эпоха умерла... Эпоха умерла, черт тебя дери! Что эта крутая банда представляет из себя теперь? Пачку Ротманса и нелепый хаер.