Что‑то ползло по щеке. Отвратительное, многоногое, ядовитое. Щелкали жвала, капал яд, и многоножка приближалась к горлу, туда, где пульсировал сосуд, подводящий кровь к голове. Сейчас – укус! И смерть. От яда этих многоножек не было противоядия! Уж Жересар‑то знал это наверняка. Он же лекарь!
Многоножка неожиданно начала расти, стала величиной с крысу, потом с небольшую собачку, и вдруг, раскрыв жвала, сказала, тонким пронзительным голоском:
— Спит! Глянь! Мож покойник?
Жересар вскинулся, вскочил… и со всего размаха врезался головой в ветхий борт перевернутой лодки, обрушив за шиворот поток мусора и букашек, тут же занявшихся веселой беготней по широкой спине лекаря. От лодки с визгом и смехом побежали двое мальчишек и девчонка – чумазые, растрепанные – типичные дети города.
В столице таких маленьких бродяжек много. В провинциальных городках их было меньше. Почему? Видимо — люди там отзывчивее, чем столичные жители, и не позволяют детям оставаться беспризорными. А может – сирот в провинции было меньше потому, столица вечно бунтовала или воевала, а значит – поломанные судьбы, беда, сироты, беспризорники.
Впрочем – лекарь обычно об этом мало задумывался. Как и все обычные люди он проходил мимо маленьких живых осколков жизни, спеша по своим важным делам. И только теперь, оказавшись на самом дне, бездомный, голодный, без крыши над головой он почему‑то вспомнил тех, столичных детей и горько усмехнулся – теперь и он беспризорник. Беспризорный старик…
Жересар выполз из‑под лодки, поднялся, отряхнув колени, и хмуро, уже без улыбки посмотрел вслед детишкам. Впрочем – он уже давно не смотрел весело. Чему веселиться‑то? Это проклятые боги сговорились испытывать на нем всю свою изощренную фантазию. Проклятые небесные извращенцы! Лекарь сплюнул, потом не выдержал и погрозил небесам кулаком – хрен возьмете!
Для верности сделав небу еще и неприличный жест, коим он показывал, как имеет Создателя и богиню любви вместе с богиней смерти, лекарь побрел по берегу туда, где виднелся высокий забор, ограждавший порт. Ночью Жересар попытался войти на портовую территорию, но охрана его завернула, заявив, что в эту пору в порт могут войти и выйти только те, кто имеет специальное разрешение от портового начальства. Или никто. И чтобы он сваливал отсюда, пока не получил по башке древком копья.
В очередной раз получать по башке Жересар не хотел, потому ушел от караулки со всей возможной скоростью.
Где‑то все‑таки нужно было перебыть ночь, потому, обойдя порт по широкой дуге, под деревьями, торчавшими возле косогора, лекарь подыскал под ночлег старую рыбацкую лодку, некогда выброшенную на берег могучей рукой морского ветра. Ночь была тихой, чистой, звездной, безветренной, так что замерзнуть Жересар не боялся. Следовало скрыться от любопытных глаз – до того часа, когда откроется проход в порт. На всякий случай. После того, что с ним произошло в Шусарде, лекарь не собирался пускать дело на самотек. Хватит глупых приключений.
До утра оставалось совсем немного – часа три–четыре, и провести их лекарь решил как можно комфортнее — если считать за комфорт кучку прелых рыбацких сетей, пахнущих тухлой рыбой и пылью – на них Жересар и устроился. Спал он как убитый, и похоже, что во сне скатился с кучки сетей, после чего голова оказалась снаружи, высунувшись из‑под лодки – чем воспользовались детишки, тыча его сухим прутиком, валяющимся теперь на гальке. Развлеклись, так сказать…
Жересар не знал, что берег моря возле порта служил нищим людям чем‑то вроде «банка», где они иногда получали неожиданные подарки в виде выброшенного на берег трупа, с которого можно неплохо разжиться одеждой, или даже спрятанными на теле монетами.
Заметив спящего лекаря дети вначале сочли его мертвым, чему очень обрадовались – такие подарки перепадали им не часто – взрослые нищие перехватывали все лучшие трупы, а каждое тело могло дать самое меньше два серебряника, а попробуй‑ка их заработать в этом злом городе! А два серебряника – это много хлеба и много соуса, оставшегося в трактире после того, как все мясо из сковороды съели. Нет ничего лучше пахучего свежего хлеба, макнутого в коричневую, острую подливу! Увы, сегодня судьба не благоволила трем попрошайкам, которые скоро пополнят армию уличных воров и разбойников.
Солнце уже полностью показало свой сияющий лик суматошному миру, потому следовало поторопиться – ворота в порт открывались с рассветом, и там уже кипела бурная деятельность – причаливали суда, не успевшие причалить до закрытия, грузились те, кто провел ночь у причала и отходили груженые суда.
Через полчаса Жересар подходил к открытым воротам. Предварительно он как следует вымылся освежающей морской водой и прополоскал испачканные в крови рубаху и куртку, решив, что при первой же возможности выстирает их в пресной воде, иначе соль испортит одежду, а ее у него было маловато.
В воротах на него никто не обратил внимание. Ну – идет себе мужик звероподобного вида, и пусть идет – тут каждый второй грузчик то ли зверь, то ли бык – особенно когда побегает с тюками весом с человека.
Первое, на что посмотрел лекарь – нет ли того судна, на котором он прибыл. Почему‑то ему показалось, что будет легче договориться с тем капитаном, который привез его в Шусард. Однако – того корабля уже не было, похоже что он уже загрузился и отправился в обратный путь. Тогда предстояло решить – на какой корабль попроситься.
Жересар пошел вдоль кораблей, поглядывая на высокие корпуса, торчащие над причалом. Торчали они не очень высоко, на локоть–два – причал был приподнят над берегом и с него очень удобно грузиться – а для чего еще служить причалу, если не для погрузки? С высоты роста лекаря хорошо было видно то, что происходит на палубе, и Жересар искоса разглядывал суда, никак не решаясь сунуться на первый попавшийся корабль.
Куда он точно не хотел попасть – это на работорговый корабль. И не потому, что Жересар боялся пополнить состав рабов, обитающих в Замаре. Просто он терпеть не мог работорговцев. Они казались ему подлыми, мерзкими типами, перед которым меркнут прегрешения воров и разбойников. Владеть человеком ему не нравилось. И он считал это попущение богов неправильным делом. Впрочем – в мире много чего неправильного – например, есть мужчины, которые занимаются любовью с такими же мужчинами, как они сами. Отвратительно? Но боги это попускают. Только вот он, Жересар, не обязан следовать этому попущению. Так обстоит дело и с рабовладением.
Рабы? Он был равнодушен к рабам. Каждому своя доля. Они ведь как‑то попали в рабы? Допустили это? Наказания без вины не бывает – ходила в народе древняя пословица.
Лекарь не совсем был согласен с этим доисторическим утверждением, но по сути верно – в рабы частенько попадали те, кто косвенно был сам виноват в своей беде. Те же преступники, например – зачем воровали и грабили? Чего теперь на судьбу пенять? Если, конечно, забыть, что Жересар сам едва не пополнил состав гребцов на карюге, то… в общем – наплевать ему было на рабов. Самому бы выжить. Но служить на судне уродов–рабовладельцев не собирался. Как и на судах, где использовали для передвижения не только паруса, но и весла, к которым приковывались эти самые рабы.
Рабовладельческие суда, и суда, где работали узники–гребцы легко вычислялись. Они воняли. Тяжко, как передвижные сортиры. Никто ведь не выводит рабов для отправления надобности – вот и превращались эти суда в плавающие сортиры. И потому Жересар сосредоточенно принюхивался, подходя к каждому судну, исключая из потенциальных работодателей рабские карюги.
Теперь нужно было определить – какие суда из оставшихся ему подойдут. Новые, богатые суда следовало отсеять – подозрительный громила вряд ли найдет на них работу. А вот суда поплоше, те, что занимаются исключительно грузовыми перевозками, потрепанные и неприхотливые – это его будущее.
Жересар не знал, по сути – он повторяет путь Неда, некогда решавшего ту же задачу. Если бы Неду не попался вербовщик в армию – кто знает, где бы сейчас был Нед и что бы с ним было. В этом порту он подписал контракт и стал солдатом Корпуса Морской Пехоты. Лекарь же прошел мимо вербовщика отвернувшись – так, на всякий случай. Не дай боги узнает. Начальник лекарской части Корпуса был слишком заметной личностью, и капрал–вербовщик его знал.