Венсан де Брие замолчал. Наступила долгая пауза. Капеллан часовни "Спасения Богородицы" Огюст Годар искал слова для поддержки исповедовавшегося только что рыцаря.
- Все, что ты рассказал, сын мой, - произнес он тихо и перекрестился, - непременно дойдет до Господа нашего Иисуса Христа, ибо сказано с примерной искренностью и прямотой. Достоин любви и прощения тот, кто находит в себе силы смирить гордыню и прийти к исповеди с открытым сердцем. Жаку де Моле выпал его жребий, папе Клименту - его. Придет время, исполнится жребий и для Филиппа Валуа, прозванного Красивым. Придет время и для тебя, сын мой. В своей исповеди ты коснулся тех, от кого во многом зависела и еще зависит судьба Франции, а может быть, и всего мира. Но случайно или намеренно ты умолчал о самом главном - о том, вокруг чего, собственно говоря, и вертится вся эта интрига. Никто не в силах заставить тебя сказать это, никто кроме самого Господа не способен ответить на это умолчание. Если тебе есть, что добавить - я услышу, если нет - я пойму...
- Простите меня, святой отец... я не могу...
- Бог простит, - ответил священник. - Великая бездна сам человек, волосы его легче счесть, чем его чувства и движения сердца. Так говорил Блаженный Августин. Ступай же с миром, и пусть Господь умножает твои силы, если они направлены на благое дело. И помни: всякий, кто имеет свою меру, то есть мудрость - блажен.
С этими словами Огюст Годар просунул в окошко перегородки руку. Венсан де Брие подхватил ее и припал к запястью горячими губами. Священник почувствовал, как у бывшего рыцаря дрожат пальцы.
***
В альмонарии было тихо. Несколько нищих смиренно сидели на низких скамьях, расставленных вдоль гладких стен, и ожидали ежедневной милостыни. Еще два года назад Вьерзонский женский монастырь принадлежал могучему и славному Ордену тамплиеров, но после папской буллы, зачитанной во время Вьенского собора и упразднявшей опальный Орден, монастырь перешел во владение госпитальеров. Принадлежность его поменялась, но раздача подаяния нуждающимся, кормление и одевание убогих, лечение страждущих - оставалось неизменной традицией. Вот и теперь полдюжины оборванцев из числа местных жителей пришли к сердобольным монахиням, чтобы позавтракать, чем Бог послал.
После утренней молитвы в альмонарий вошли трое послушниц. Они принесли горшок с кашей, оловянные миски и ложки, хлеб. Насыпав каждому из ожидающих по увесистой порции, сестры удалились. Одна из них задержалась у двери и сказала:
- Как поедите, ступайте с Богом, и да будет мир с вами и благословение Господа нашего!
Но когда через четверть часа эта же послушница вернулась посмотреть, все ли довольны угощением, в альмонарии почти никого не было. Лишь в углу всё еще оставалась одна нищенка. На ней были какие-то лохмотья, голову покрывала надвинутая на глаза накидка. Она уже поела, отставила в сторону миску и теперь сидела, низко согнувшись - будто молилась, ни на кого не обращая внимания.
Послушница подошла к ней.
- Что случилось, сестра моя? - спросила она ласковым голосом, наклоняясь над бедной женщиной. - Может быть, ты больна?
Та подняла голову, накидка сползла на плечи, обнажая длинные и густые волосы цвета вороньего крыла. Была она молода и удивительно хороша собой, и даже изношенное тряпье, надетое на нищенку, не портило ее неземной красоты.
- Послушай, сестра... как тебя зовут?
- Феодосией зовут, - ответила послушница, не отрывая глаз от нищенки. - Так что тебе?
- Послушай, Феодосия, дело у меня важное к тебе. Женщину я ищу одну, давно ищу. Знаю, что в монастыре она, да вот не знаю, в каком. Вот и хожу по всей Франции. И до Вьерзона дошла, скитаясь...
- Я бы помогла тебе, сестра, если бы ты имя мне той женщины сказала.
- Но я не знаю, какое имя она при постриге приняла, я знаю только мирское.
- Так назови его.
- Ребекка Мошен, ей сейчас сорок лет должно быть.
- Хорошо, я узнаю у аббатисы, - ответила Феодосия. - Ты подожди меня здесь, я скоро. Скажи только, кем тебе эта Ребекка приходится?
- Она тетка моя, родная сестра отца. Он, когда умирал, просил разыскать ее.
- И давно ты ищешь?
- Полгода уже, с прошлой осени.
- Бедняжка! Посиди тут, я скоро.
Феодосия удалилась, а девушка в лохмотьях осталась сидеть, согнувшись, на низкой скамье у стены альмонария. В помещении было светло и, несмотря на скромность и неказистость обстановки, все же уютно. Чисто выбеленные стены с лимоновым оттенком отражали веселый солнечный свет, струившийся в окно. Откуда-то извне долетали иногда женские голоса - спокойные и ровные. Нищенке подумалось, что в монастырях, должно быть, всегда так: женщинам, давшим обет, нечего делить между собой и не о чем спорить, повышая голос, а стены святой обители являются надежным оплотом от посягательств мирской суеты. Откуда ей было знать, что именно в этом помещении две недели назад допрашивали и били Тибо. Нищенка бы еще о многом подумала, оставаясь в одиночестве, но тут ее кто-то окликнул.
- Это ты ищешь свою тетку?
Девушка вздрогнула и подняла голову. Рядом с ней стояла стройная моложавая монахиня в черной рясе и белом капоре на голове. Ее лицо казалось слегка осунувшимся, уголки губ были опущены вниз. Смотрела монахиня на девушку приветливо, и, вместе с тем, в ее темных, с искрами глазах мелькало любопытство.
- Да, я, - ответила Эстель, вставая с лавки.
Монахиня оглядела девушку с ног до головы придирчивым взглядом. Та, потупив глаза, замерла, как испуганная лань.
- Иди за мной, - тихим грудным голосом сказала монахиня и повернулась к выходу из альмонария.
- Куда?
- Не бойся, сейчас всё узнаешь.
Эстель повиновалась без колебаний. Она знала, что поручение своего покровителя нужно выполнить до конца, с какими бы неловкостями ни пришлось ей при этом столкнуться.