Он долго смотрел мне в глаза, а потом твёрдо сказал:
– Ничего не бойся, малышка. Вместе мы обязательно справимся. Я всегда буду рядом, даже если ты не будешь меня видеть и слышать. И защищу.
Я улыбнулась сквозь набежавшие слёзы – и Ник снова меня поцеловал. Впился в мои губы жёстким, жадным, сметающим всё поцелуем. Заставляя задохнуться и вцепиться пальцами ему в волосы. Так, что моё тело мгновенно вспыхнуло желанием, кровь закипела, а бедняга-сердце ухнуло куда-то вниз.
И это ощущение неземного счастья... На пару бесконечных минут... Но...
Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Жаль, что у нас совсем не осталось времени.
ГЛАВА 31.
Темнота. Абсолютная чёрная бездна окружала её повсюду. Она растворилась в ней очень давно. Она уже не была даже разумом. Частица. Давно потерянная частица, которую что-то удерживало в этом чернильном мире и не давало вырваться.
Ей было плохо. Одиноко и горько. Она ничего не помнила. Ей хотелось свободы. Белой, ослепительно яркой свободы. Вспышки. Она мечтала об этой вспышке всё время.
Она мечтала о смерти.
Её душу сковали чернильные путы и вытягивали все её силы. Мгновение за мгновением. Здесь время текло иначе. Секунда переливалась в вечность. Не осталось надежды.
Больше ничего уже не осталось...
***
Здание, которое указал мне отец, когда я связалась с ним через переговорное устройство, оставляло желать лучшего. Наверняка в прошлом это была закрытая психиатрическая клиника. Для особо опасных преступников.
Полуразрушенный забор, со всех сторон обнесённый колючей проволокой. Неподалёку заброшенная пристань, причалы для маленьких лодок. На противоположном берегу – закрытые кафе и бары с наглухо заколоченными окнами.
Неужели Савелийу было обязательно встречаться именно в таком захолустье?!
Над головой каркали вороны. Жуткое место.
«Как на кладбище».
Я поёжилась от этой мысли и автоматически повернула ключ в замке зажигания, заглушая двигатель. Вместе с Виктором вышла из машины и направилась к серому зданию, стараясь не подвернуть ногу на обломках, кочках и заросших травой камнях.
Хорошо, что на этот раз я надела ботфорты. С совершенно плоской подошвой.
Здесь было холоднее, чем в городе. Подняла воротник кожаной куртки и спрятала руки в карманах. Казалось, что порывистый ветер пробирает до самых костей.
Савелий, как и условились, ждал меня в холле первого этажа. С Михаилом Гудановым – одним из бывших ассистентов Профессора. Этот парень всегда казался мне странным, но, видимо, Савелий действительно ему доверял. По крайней мере, Михаил был одним из тех немногих, кто по-прежнему оставался на нашей стороне после закрытия острова Надежды. Остальные разбежались, как муравьи из разрушенного муравейника. Прямиком в компанию Меньшиковых.
– Ты опоздала, – вместо приветствия недовольно заметил Савелий. Поднял руку и демонстративно взглянул на часы. Той самой проклятой фирмы Ролекс. – На целых двадцать минут.
Значит, я правильно догадалась о причине его выживания. Частицы разума сумасшедшего адаптера-администратора по-прежнему находились в этих часах.
– Так получилось, – буркнула я, нервно поправляя перчатки.
И не слова благодарности за то, что его вообще-то только что спасли от казни! Будто бы так и надо!
Некоторые люди действительно не исправимы. До самого последнего вздоха.
Но тут все мысли мгновенно вылетели у меня из головы. Я заметила темноволосую женщину. Ту самую, которую однажды видела в лаборатории Савелия.
Не может быть!
Сердце защемило в груди. Стало даже больно дышать. Нет, незнакомка вовсе не была моей матерью. Но как же сильно она была на неё похожа! Прямые чёрные волосы, аристократически бледная кожа, тонкие, аккуратные черты лица, слегка подрагивающие длинные ресницы...
Итальянка. Даже странно, что в прошлый раз я не обратила на это внимания.
Она полулежала в специальном медицинском кресле. К её телу были подключены многочисленные провода. На экранах приборов мелькали ни о чём не говорящие цифры, диаграммы и графики. Кривая на ЭКГ шла с равными интервалами.
Казалось, что женщина просто погружена в сон. В здоровый, но неестественно спокойный сон.
Смотрела и не могла оторваться от изучения её лица. Взгляд слегка затуманился, и потому пришлось старательно проморгаться. В ней было что-то такое... Необъяснимое. Что-то до боли знакомое – и в то же время совершенно чужое.