Я будто окаменела. Прижала ледяную руку ко рту, чтобы не закричать. Просто не могла сдвинуться с места – и продолжала смотреть на неё. Смотреть, смотреть, смотреть...
Почти ничего не видя.
За всё в этой жизни нужно платить. Даже за пару мгновений счастья.
– Что происходит? – кричал Савелий полубезумным голосом.
– Не знаю! Мы теряем её, – обеспокоенно отвечал Михаил. – Видимо, сознание Хоуп не совместилось с бионическим имплантатом – и теперь её разум стремительно умирает.
Всё это доносилось до меня словно сквозь вату.
И вдруг наступила тишина. Резко. Сначала я даже подумала, что оглохла. Будто ничего и не было. Будто мне просто привиделось. Все приборы молчали, экраны стали чёрными, а молодая женщина совершенно неподвижно лежала на медицинском кресле.
Красивая кукла с неестественно бледной кожей, прямыми чёрными волосами и посиневшими губами.
Внутри что-то взвыло. Взвыло с тоской, точно от невыносимой, разъедающей на атомы боли. Как кислота. Захотелось связаться с Ником. Но потом я подумала, что сейчас он на Совете Венаторов – и лучше его не беспокоить. Только по крайней необходимости. Или это и есть крайняя необходимость?
У меня заплетались мысли. Почему она умерла?! Неужели из-за того, что я передавала данные через Виктора? Сознание не прижилось. Была ли в этом моя вина? Или всё дело в том, что семь лет назад Эсперанса Федорова действительно умерла? А то, что мы делали сейчас, было лишь «издевательством над человеческим разумом и природой»?
Фредерик был прав?
Все аппараты выключились. Разом. Тишина. Страшная могильная тишина резала мне по нервам. Похлеще заточенного лезвия. Теперь эта тишина будет преследовать меня в кошмарах.
– У вас есть дефибриллятор? – зачем-то спросила я.
Просто чтобы разбавить эту кровоточащую по сердцу тишину.
– Бесполезно, – устало ответил мне ассистент. – Сердце уже остановилось. Не поможет даже сверхмощный кардиостимулятор. Ничего уже не поможет. Биологическая смерть зафиксирована.
– Смерть головного мозга? – машинально уточнила я.
– Мне очень жаль.
– Всё кончено, – эхом откликнулся Савелий. Казалось, что он постарел на пару десятков лет. – Уходим отсюда.
«Вот что бывает, когда люди не могут отпустить своих любимых».
Неожиданно послышались чьи-то приближающиеся шаги. Мы застыли на месте. Через пару секунд в дверном проёме нарисовался... Фредерик Гвидиче. Помяни «кукловода», что называется. Собственной персоной, опираясь на трость с золотым набалдашником, мужчина прошёл к середине холла.
Нам навстречу.
«Так ли уж и никто?!»
***
Как же он нас нашёл? Может, ему рассказал Ник? Вряд ли. Скорее, снова эти проклятые «жучки». Или уникальная наблюдательная система на смотровой площадке «Burattinaio»?
До чего же всё надоело! Я чувствовала себя так, будто в любое мгновение готова была рассыпаться на мельчайшие атомы. Точно песочный замок.
– Фредерик Гвидиче? – удивлённо воскликнул Савелий. – Что вы-то здесь делаете?!
– Разве я мог пропустить «воскрешение» собственной дочери? Кстати, если ничего не получится, то я тебя пристрелю, – сообщил он будничным тоном.
На лице моего отца заиграла пугающая, полубезумная усмешка.
– Так стреляйте, – великодушно разрешил Профессор. – Можете прямо сейчас.
Фредерик удивлённо заломил бровь. Потом его лицо резко побледнело, а глаза расширились. Несколько минут он не мигая смотрел на мёртвую пациентку.
На свою мёртвую дочь, которую не далее как пару часов назад сам же хотел убить.
– Это она? Значит, ничего не вышло? Что ж... Именно на это я и рассчитывал, – его голос звучал с каким-то мрачным, пробирающим до костей весельем. – Хотя – верите или нет – отдал бы всё, чтобы на этот раз ошибаться.
Краем глаза я заметила, как тихо прокрадывается к дверному проёму Михаил. Кажется, у нашего ассистента хорошо развита интуиция. Даже, пожалуй, слишком.
В следующий миг Фредерик достал из внутреннего кармана пиджака пистолет, взвёл курок и направил его прямо на моего отца. «Глок». До чего же банально!
– Даже если меня посадят в тюрьму за преднамеренное убийство, то это того стоит. Я мечтал о твоей смерти больше двадцати лет. С того самого дня, когда все мы стояли на похоронах Дениса Меньшикова. Под проливным дождём, с чёрными зонтами и накрахмаленными белыми платочками. Чёртова классика, – выплюнул он с презрением.