Глупость, конечно — чего во сне не бывает? А если так случается наяву, да ещё без всякой причины, и ощущение проникновения в тайны бытия никак не проходит, — это другое дело. Из числа тех, которыми по обыкновению занимается психиатр.
А на рассвете — шелестящий шум прибоя да беспокойного ветра тревожные вздохи, и перламутрово-алые звёзды неразборчивым шёпотом пророчат беду, и янтарные слёзы ложатся в ладонь огненными сгустками, и кто-то зовёт издалека, словно из-за непреодолимой стены пустого пространства, из неведомых океанских глубин по ту сторону пробуждения.
И пробуждение — блёклое, безрадостное, затмевающее непроглядной серой тенью обрывки призрачных образов, за которые отчаянно сопротивляющееся сознание цепляется как за рассыпающиеся в руках рыболовные сети, где запутались древние сокровища. Драгоценные сокровища утраченной памяти — или обыкновенные иллюзии-безделушки, цветные стёклышки, прикинувшиеся яхонтами да изумрудами.
***
«Надо написать Ингвару, как он там?» — проскользнула первая внятная мысль, и тут же ставшая обыденной утренняя плита на груди отозвалась ноющей болью в сердце.
Ординатору было совестно, что она давно с ним не общалась. Хотя, быть может, это только один из поводов, чтобы логически обосновать постоянное гнетущее чувство вины за какой-то невообразимо ужасный поступок, который она никак не могла вспомнить.
Хорошо, что сразу после первого сентября наступили выходные: снова идти в больницу казалось невыносимым. Окончательно пробудившись, Мария Станиславовна долго лежала в кровати, собираясь с силами, чтобы встать, и совсем не находя для этого причин. Пережить утро сложнее всего. Хотя какое там утро, небось, уже часа два.
День обещал быть привычно праздным и пустым. За окном, кажется, светило солнце, но Мария Станиславовна предпочитала существовать в полумраке, оставляя шторы занавешенными.
Она по привычке включила компьютер и, глядя, как он загружается, заправилась кофейным топливом с горячим бутербродом. Вкуса пищи она почти не ощущала, и даже аромат бодрящего напитка, необходимого для хоть сколь-нибудь сносного функционирования, совершенно её не вдохновлял. Более того, ни сил, ни энергии это не прибавило, напротив, сделалось как-то беспокойно и муторно, да ещё и желудок заболел.
Заголовки новостей, по которым скользил её равнодушный взгляд, отражали самую обычную суету бренного мира с его войнами, катаклизмами, мелкими обывательскими междоусобицами и появляющимися время от времени заявлениями сомнительных личностей о грядущем вскоре его конце. Даже сегодня среди новостей о намечающихся магнитных бурях мелькали какие-то невразумительные, но уже вполне обыденные сообщения о «начинающихся сбываться пророчествах».
Пустые часы летели незаметно за просмотром красочных научно-популярных фильмов о вспышках на Солнце и других космических событиях и объектах, невольно напоминающих о ничтожестве и бренности человеческого существования.
Мария Станиславовна не особо вникала в происходящее на экране, постоянно отвлекаясь на досадно мельтешащие мысли и смутные образы, самопроизвольно возникающие перед внутренним взором, но не складывающиеся во что-то конкретное. Единственное, что ей запомнилось, так это пресловутые солнечные вспышки, о которых так много писали в интернете. Мол, из-за них что-то там происходит с магнитным полем Земли, и это «приводит к ухудшению здоровья и самочувствия». Учёные напророчили на сентябрь целую серию «мощнейших бурь» и предупреждали о вероятных перебоях в работе механизмов — электрических и человеческих.
Как поведали в фильме, вспышки — взрывы плазмы — возникают в областях аномального магнитного поля и пониженной светимости — в солнечных пятнах. Наиболее сильное магнитное поле — в темнейшей части пятна, где силовые линии направлены перпендикулярно к поверхности Солнца.
Во время вспышек из этих пятен вырывается поток заряженных частиц, который, достигая окрестностей Земли, возмутительным образом нарушает её спокойствие. Расшатывает какие-то защитные слои и поля, — Мария Станиславовна была не столь сильна в физике, чтобы запоминать ещё и такие тонкости.
Чёрные пятна. Силовые линии, уходящие вглубь Солнца. Таинственные и зловещие прорехи тьмы. Не изученные до конца — как и всё остальное, что пытался постичь человек, наивно полагаясь только на разум и логику. Ведь, в сущности, в любой науке, если копнуть поглубже, найдутся свои чёрные пятна.
В психиатрии, например, таких пятен предостаточно. Начать с того, что никто толком не объясняет, что такое сознание и откуда оно берётся. Конечно, для того, кто считает его побочным продуктом химических превращений, тут нет никаких загадок. Для тех, кто окончательно и бесповоротно перешёл от строго научных рассуждений к эзотерическим разглагольствованиям об энергетических полях и тонких телах, — тоже. А всем остальным остаётся метаться между этими крайностями, внутренне не принимая ни одну и не имея ни малейшего понятия, как с этим быть. Не думать вовсе? Популярное решение.
***
А в предзакатный час — час отдыха и покоя — ни того, ни другого не знает мечущаяся душа, и всё скорбит и скорбит, а о чём — сама не ведает, и тщетно скорбь свою глушит, уставившись на экран монитора, светящийся в безрадостном полумраке одинокой комнаты.
А глубокой бессонной ночью — смолянистые потоки чёрных дум да ноющая пустошь стылого сердца, и над ними, как над болотной топью, надоедливым комарьём мельтешит что-то бессвязное, шумное, гулкое, не давая ни толком собраться с мыслями, ни уснуть. Мешанина звуков, слов и видений.
Адарисовые часы, седовласый юноша, пронзительный взгляд Ингвара, наполняющий сердце невыразимой болью и вместе с тем — радостью, Эгредеум, на который обязательно нужно вернуться. Голоса спорящих мудрецов. Сиреневый меч. Чёрная прореха в каменном полу. Странные имена, полные таинственного смысла.
Прозрачные полубеззвучные обрывки растрёпанных по ветру фраз, далёкие отзвуки песен, бередящих душу смутной тоской…
«…И не тревожь ты моих ран,
И скорбной песней не зови…»
И затихает голос разума, приученного к строгой упорядоченности и общепринятой логике, напоследок бессмысленно вопрошая: «Разве это нормально — слышать то, чего нет в реальности?»
Да сгинь ты в бездну со своей нормальностью… и с реальностью этой! Ты понятия не имеешь, что такое реальность, а всё туда же. Может статься, что эти расплывчатые призраки — и есть реальность, а стены тюрьмы твоей, и правила твои треклятые, и законы твои мнимо нерушимые — так, иллюзии, чары пустоты. Дрёма, грёза… Гедрёза…
«…Я душу в клочья по ветрам
Пущу во мрак чужой земли….»
И болезненной вспышкой — воспоминание: «Снова я не написала Ингвару! Как он там?..»
И утренняя плита самообвинения с большой охотой заблаговременно водружается на грудь.
И давит, давит, камнем на шее утопленника тянет вниз, в пропасть, на дно, в чёрный омут, расцвеченный разноцветными всполохами.
***
Эйкундайо.
Неподвижное солнце неземного цвета.
Рыболовные сети скрытых взаимосвязей нитями призрачной паутины вновь засверкали в сознании засыпающего ординатора.