Ведь любая модель соответствует реальности лишь в определённых пределах. Законы квантовой механики хороши для микрочастиц, но не подходят для других сфер и уровней бытия. Так что лучше оставить физику физикам, а психиатрию психиатрам. Разные области реальности описываются разными теориями, которые могут противоречить друг другу. Многих учёных это совершенно не смущает. Большинство людей об этом даже не задумываются. Это нормально.
А галлюцинации — нет.
Но, согласившись с этим выводом в мысленном споре с самой собой, Мария Станиславовна с неизбежностью должна была признать то, что из него закономерно следует.
«Он не мудрец и не космический разум, а голос в голове, который, как и шёпот тьмы, и всё остальное, непроизвольно возникающее внутри сознания и мешающее думать, как, быть может, и странные сны даже, и мечты, и всё, что кажется более настоящим, чем эта бесцельная жизнь, является патологией».
Но она не могла, не хотела с этим мириться.
Поэтому оставалось уповать на неполноценность психиатрии и современной науки вообще — а вместе с ней и логики, запрещающей Крису Теодороу рассматривать Вселенную как целое, управляемое одними и теми же законами на всех уровнях и во всех областях.
***
До отделения Мария Станиславовна добралась только на следующий день и с порога услышала шум и крики из дальнего конца коридора — оттуда, где располагались палаты с самыми тяжёлыми пациентами. Несчастный безумец громогласно убеждал окружающих, что кто-то кого-то убил и ему нельзя доверять. Сан Саныч пытался его перекричать. Бегали санитары. Что-то загремело — как будто большой, и, вероятно, одушевлённый предмет влетел в стену. Ну, ничего необычного, в общем.
Мария Станиславовна обречённо вздохнула и пошла в ординаторскую.
— Болтунов обострился, — сказал Павел Сергеевич. — Надо их с Неизвестным по разным палатам развести, а то вплёл его в бред.
Вот как. Оказывается, этого тщедушного и совершенно безобидного слабоумного из интерната Болтунов считал теперь своим главным врагом. Неизвестный, Неизвестный… Завсегдатай отделения, знакомый ординатору с прошлого года. Она никогда не обращала на него внимания и сейчас даже плохо помнила, как он выглядит.
— Ещё и магнитные бури эти…
— Вы правда думаете, что они как-то влияют? — Мария Станиславовна села за стол напротив врача и мельком взглянула на него с удивлением.
Тот усмехнулся.
— Не стану исключать. Мы ведь многого не знаем.
Вот за что она уважала Павла Сергеевича, так это за непредвзятость.
Будучи воспитанником ортодоксально-советского психиатрического института, известного догматизмом куда более непримиримым, чем её кафедра, он оставался человеком широких взглядов и не боялся признавать, что известные теории отражают только приблизительное — заведомо неполное — понимание каких-то феноменов.
Пожалуй, ему и про идеи Теодороу можно рассказать, и даже про ночные голоса. Хотя нет, вот про последнее точно никому говорить не стоит.
Павла Сергеевича, впрочем, общепринятые теории вполне устраивали, ибо они работали — подтверждались наблюдениями. Позволяли объяснять возникновение болезненных симптомов и устранять их с помощью правильно подобранных лекарств. В большинстве случаев.
А исключения — да, исключения он допускал. И без смущения утверждал, что есть нечто такое, что в эти теории и модели не укладывается. Взять, например, всякие мистические дела: откровения, пророчества, реинкарнации, шаманские свистопляски. Зачастую, наверное, и вправду — болезнь или обман. Но некоторые случаи ни тем, ни другим объяснить невозможно.
Павел Сергеевич не раз рассуждал об этом за чаем во время тихого часа. Сан Саныч подтрунивал над ним: вот, мол, посмотрим, как ты с чьей-то духовидческой реинкарнацией встретишься — без лишних мудрствований галоперидол в уколах назначишь, и на этом вся мистика закончится.
— Сегодня пишем дневники, — напомнил врач.
Ординатор кивнула. Своих пациентов у неё пока не было — ожидался цикл лекций, во время которого в отделение не походишь, а значит, и пациентов вести нельзя, их ведь надо смотреть каждый день, — но бумажную работу никто не отменял.
— После обхода начнём. А сейчас давай пить чай.
***
Долговязый парень с растрёпанными и взмокшими светлыми волосами, привязанный к койке по рукам и ногам, ругался громко и непечатно. Его огромные босые ступни упирались в железные прутья кровати, а сам он извивался всем телом, тщетно порываясь вскочить и раскидать окруживших его санитаров.
— Болтунов, хватит ругаться. Совсем разошёлся, — прикрикнул Сан Саныч и мрачно пробормотал: — Накрылась выписка.
Обитатели ординаторской в сопровождении медсестёр совершали обход и сейчас находились в наблюдательной палате — там, где содержатся пациенты в наиболее тяжёлом состоянии.
В связи с массовым обострением — из-за смены препаратов, вестимо, а может, из-за погоды тоже — палата стремительно переполнялась, утром поставили дополнительные койки, но их уже не хватало.
— Придётся третью палату тоже наблюдательной сделать, — заключил заведующий.
Пока Сан Саныч мучился над организационными вопросами, Павел Сергеевич направился в дальний конец палаты — проверить одного из своих пациентов, круглолицего человека средних лет с тяжелейшей депрессией, который после отмены амитриптилина ни на миг не мог избавиться от мыслей о смерти.
Мария Станиславовна увязалась следом. Ещё пару дней назад этот больной, шедший на поправку, готовился к выписке. Он сидел в ординаторской возле врача и воодушевлённо рассказывал, как ему не терпится вернуться к семье. На лице его, живом и добродушном, порой читалась тревога — когда Павел Сергеевич спрашивал его о работе.
— Нет, конечно, они милейшие люди. Я тогда так себя накрутил… Думал, что во всём виноват, что из-за меня предприятие закроют. Даже — смешно сказать — что весь мир из-за меня погибнет. Надо же было такое придумать! — пациент широко улыбался, качая головой, и лицо его принимало прежнее спокойное выражение.
Теперь оно осунулось, посерело, застыло скорбной маской — точно в преддверии похорон мира.
Мария Станиславовна пробиралась между койками боком, держась к пациентам в пол-оборота и постоянно поглядывая назад, чтобы никто из них не подошёл со спины.
Хотя в палате было полно санитаров и медсестёр, сверх необходимой бдительности она ощущала мучительную тревогу, сводившую мышцы и отдававшуюся тупой болью в висках. В той или иной степени это чувство всегда сопровождало её пребывание в отделении — вероятно поэтому, выходя из больницы, она нередко испытывала обессиливающую тяжесть во всём теле.
Для этого и нужен автомат: сделать пару шагов — чего проще. Но и он не всегда спасает. Главное, чтобы не сломался совсем, ибо тогда… О, тогда что-то страшное и неконтролируемое из темнейших подворотен смятённого разума прорвётся в повседневность и разрушит её окончательно и непоправимо.
И почему ей было так неспокойно при пациентах? Ведь она общалась с ними не первый год, ещё со студенческих времён; зачастую ей удавалось и разговорить их, и выслушать, и даже расположить к себе. Но всё это сопровождалось невероятным внутренним напряжением, обычно скрытым от посторонних глаз благодаря собственной автоматизации, которая не делала его менее тягостным.
Это не было вполне обоснованным беспокойством человека, рискующего внезапно получить по шее или ещё чего хуже, не было трусостью или суеверным испугом перед «качественно другими», «чуждыми нормальности» непонятными и оттого зловещими существами, которым практически отказано в признании их людской, общей с остальным миром природы. Нет, это чувство было иного рода.