На заснеженных равнинах острова Джаóба, не знающего солнечного света, живут гигантские серебряные пауки. Восьмиглазые, с мощными мохнатыми лапами, они похожи на птицеедов, только величиной с лошадь. Кочевники-нуары считают их священными воплощениями древних духов, соткавших полотно пространства и соединивших между собой нити судеб разных миров.
Между трагами и пауками издревле ведётся непримиримая вражда, причины которой сокрыты во тьме веков и неизвестны даже мне.
Итак, с одного острова на другой требуется переправить: королевского воина с его раненым боевым трагом, кочевника-нуáра с джаоби́йским пауком и оробевшего от одного вида своих спутников гнáтского крестьянина с тягловым нилькевом. На всех — одна лодка, в которой помещаются только два пассажира, и это не могут быть два животных одновременно.
Если питомец с хозяином, другое животное не причинит ему вреда. Если же оставить их без присмотра, и траг, и паук нападут на нилькева, а паук поразит ослабевшего трага.
Как переправить всех на другой остров?»
Мария Станиславовна не помнила, чтобы изучала книгу в детстве — хватало и школьных заданий, — но точно видела этих жутких тварей раньше. Омерзительных трагов и пауков: вырисованных с особой тщательностью, с каким-то одухотворённым упоением даже — и от этого производящих впечатление устрашающего величия.
Как можно дарить такое детям? Неспроста мама с родительским комитетом всегда была не в ладах… Вероятно, они проглядели содержание картинок, соблазнившись их яркостью да красочной аннотацией. «Составлено великим астрономом… Классический сборник… Незаслуженно забытые труды… Утраченное наследие… Впервые на русском языке…»
Она продолжила листать разрисованные страницы. В сущности, это были самые обычные детские задачки: логические, математические, на сообразительность. Но обрамление их поражало воображение: все они имели определённый сюжет, развивающийся в контексте единого сказочного мира. Условиям каждого задания предшествовало описание небольшого фрагмента этой фантастической вселенной: географических регионов, их населения, обычаев и преданий, исторических событий, животных и растений.
И всё было столь подробным и пугающе живым, как будто автор видел этот загадочный чуждый мир своими глазами…
***
Поздним предсентябрьским вечером в степенно-старинном городе, охваченном смутной, неотчётливой пока тревогой наступающей войны не осталось людей, способных узнать в скорчившейся на смятой постели непозволительно рано состарившейся фигуре, иссушенной жаром болезни, знаменитого учёного, который, по слухам, вольно или невольно подсказал Карлу Шварцшильду знаменитое решение уравнений Эйнштейна.
Это был Станислав Радош — астроном и математик, чьи пророческие идеи спустя долгие десятилетия после его смерти начали неожиданно всплывать из мрака забвения в различных областях космологии и теоретической физики.
После стажировки в Гёттингенской обсерватории, где и произошло переросшее в крепкую, но недолгую дружбу знакомство со Шварцшильдом, проложившим путь к грядущей теории чёрных дыр, Радош много лет работал в Краковском университете, читая лекции на кафедре астрономии и наблюдая за переменными звёздами. Тяжёлый недуг, застигший учёного врасплох, ограничил его жизнь тесными стенами бедной комнатушки под крышей старинного двухэтажного дома, нижние залы которого занимала лавка какого-то торговца, непрестанным шумом и криками больше напоминавшая цирковой балаган.
Радош был прикован к постели и с трудом выводил в тетради буквы дрожащей рукой, но разум его остался кристально ясным. Постепенно овладевая непослушными деревянными пальцами, он продолжал работать над описанием одной звёздной системы, чей неправильный апериодический блеск упорно отказывался укладываться в любые расчёты. Он не оставлял надежды на выздоровление и заставлял себя верить, что однажды вернётся в обсерваторию, чтобы ещё раз взглянуть на упрямицу через мощнейший для своего времени телескоп.
А до той поры утешение Радош находил в математике, которая в юности разожгла в нём первый огонь научного любопытства. О, какое это было время, какой первопроходческий восторг испытывал он, ступая на незнакомые земли знаний, пугающих кажущейся неприступностью, манящих тайной и сулящих могущество постигшему их разуму. Всё бы отдал он за то, чтобы вновь испытать это чувство, но ещё больше — за возможность оставить после себя хотя бы искорку, что воспламенит любовь к науке в ком-то ещё.
Тогда, в зыбком полусне, сотрясаемом многоголосой какофонией с нижнего этажа, во время недолгого забытья, сокрывшего от взора несчастливца полный боли и несправедливости мир, ему и пригрезились смутные образы мира сказочного, чьи закономерности он впоследствии предложил исчислить юным читателям в красочной книжке.
Но беспощадная судьба готовила новый удар: учёный начал катастрофически быстро терять зрение.
Своей семьи у него никогда не было, а далёкая родня давно разбежалась на восток и на запад, затерявшись в безвестности. Коллеги и ученики всё реже его навещали, растворяясь в суете недоступного мира за порогом ветхого дома, и единственным собеседником Радоша был ухаживающий за ним монах-бонифратр — брат Теодор. Человек ещё вполне молодой, хотя уже седеющий, чья угловатая аскетическая внешность совершенно не увязывалась с кротким нравом и мягкостью манер. Облик монаха расплывался перед слепнущими глазами, но в нём явственно проступало что-то знакомое, будто бы виденное прежде — но где и когда, Радош не мог вспомнить.
Он приходил несколько раз в неделю, когда не был занят работой в больнице ордена, что стояла близ костёла в соседнем квартале.
Католический орден госпитальеров, или бонифратров — «милосердных братьев» — издавна славился особой заботой о больных и бедняках. Помощь страждущим, лечение и уход — вот главные задачи братьев ордена, большинство из которых по сей день работают в больницах. Польские бонифратры сыграли немалую роль в развитии психиатрии, подобно Пинелю во Франции, Конолли в Англии или Гризингеру в Германии начав относиться к безумцам как к людям, поражённым пусть и душевным, но всё же недугом, требующим лечения, а не стеснений и бессмысленных наказаний за неведомое метафизическое преступление, которого они не совершали.
Радош был в отчаянии. Он ждал смерти со дня на день.
— Какой смысл… как мне жить без надежды хоть когда-нибудь снова увидеть звёзды?
Брат Теодор пичкал его травяными настойками вперемешку с душеспасительными увещеваниями, от которых Радошу было только горше.
— Плотские очи немощны, очи разума устремлены к совершенству, — говорил монах, но учёный, отдавшийся страданию, оставался озлоблен и глух.
— Болезни посланы не в наказание, а для вразумления. Не стоит винить судьбу — мы творим её сами. Всё в этой жизни — урок, который мы сами себе преподаём. В каждой клетке нашего тела, в каждой частице Вселенной скрыта мудрость Единого Начала, удивительная гармония, побеждающая ложную видимость хаоса и беспорядка. И даже в болезни таится промысел: открываются недоступные прежде возможности, появляются новые смыслы, становится очевидным то, что прежде ускользало от взора.
— То, что ускользало от взора? — ядовито процедил Радош, отталкивая ложку с лекарством. — Меня такими отговорками не закормишь. Я ещё пока в своём уме и могу отличать, что реально, а что — нет.
— Большинство людей так считают, но…
— Вот этот золотой шестиугольник — нереален! Его нет, и всё же я его вижу! Что это, тоже вселенский промысел?!