Дорогую цену заплатили мы за камни. Потеряв драгоценные секунды, мы пришли к неизбежной войне, это уже не бунт, не разбой, это открытая война, до последней капли крови, и вся жизнь не будет стоить и единой прожитой секунды, вибрирующей на краю вселенной. Вот оно - острие жизни, совсем близко, именно с него безумцы, в блеске бессмертного величия бросаются в смертную тьму. И всё. Пустота. Нет ничего и никого и нет твоей мысли объять пустоту, ибо тебя нет, это - настоящая бесконечность, некому её измерять, и будь она крошечной и ничтожной, она безлика и велика в безызвестности.
Страшно, страшно и пусто, кажется, эта пустота рождается в остывающем сердце, полном смертельным ядом уныния. Послышался звук, трущихся друг о друга камней, вампиры услужливо отвалили каменную плиту и бросились в подземный мрак подземелья. Свежий воздух, пахнущий тополиной листвой, потоком влился в могилу, изгоняя из щелей тошнотворные миазмы. Старое кладбище, залитое солнечным светом, обрело странный вид, словно покойник, вдруг ощерился беззубой улыбкой. Чудовищно, несовместимо, но глаза не врут, мир несообразностей.
Время, время, - связующая сила, слепляющая несовместимое в нелепом, надуманном поцелуе. Просыплются на землю секунды, и мы вернёмся в прах, разлагаясь на атомы. И если бы было даровано милостивое проклятие последней мысли, то всем своим гниющим мозгом, мы возопиём, - что я сделал, что я натворил, истратив драгоценные секунды, и одна эта мысль жаром обожжёт жрущих нас червей, она потрясёт нас до глубины и взорвёт возмущённое естество.
Гаят толкнул меня в бок, выводя из странного оцепенения.
- Что будем делать? - спросил он меня.
Но я замер, содрогнувшись от ужаса, поднявшегося из самого нутра моего существа. Ани, крошка Ани, радуясь солнцу и свободе, срывала тонкие былинки цветов, ютившихся на развалинах древних могил. Гаят не видел моего жуткого состояния. Нервы, съёжившись, дрожали в страхе, но внешне это не выражалось ничем, тело переставало быть моим, будто превращаясь в камень. Это было знамение в ответ на мои мысли горькие и отчаявшиеся.
- Мы будем защищаться, - мягко ответил я.
- Хорошо.
- Нет. Но затем мы пришли сюда. А где Велес?
- Внизу, ты знаешь.
- Знаю.
- Да что с тобой?
- Смотри как рада Ани, ей радостно.
- Она счастлива жизнью, дети святые существа.
- Но я не о том, что будем делать?
- Нам нужна хоть какая-то защита. Нужно выкопать ров, и обнести кладбище стеной.
- Мы не успеем всё сделать.
- Другого выхода нет, без укреплений нас убьют в первый же час наступления.
Гаят оценивающим взглядом обвёл окрестности и нахмурился.
- Да, выбора нет, - произнёс он, и озабоченно посмотрел на меня.
- Жора, тебе надо отдохнуть, у тебя очень уж утомлённый вид.
- Что с того, согласись, если мы погибнем, с похоронами проблем не будет.
- Ты себя слышишь? Очнись. Я ведь всё понимаю, я всю жизнь в этом, а тут появился шанс, жестокость не для людей, и её может не быть, слышишь?
- У каждого человека есть свой предел, покуда он может терпеть и мириться со злом, бороться и уступать, но за ним - всё. Ты это знаешь, я это знаю, ну и что?
- Тебе необходимо отдохнуть.
Гаят в этот момент имел просительный и даже по-детски виноватый вид. Его забота тронула меня, не хотелось проваливаться ещё глубже, спрашивать, - ты знаешь, я знаю, а что ещё мы не знаем, и нужно ли знать, и вообще надоело. Нет, иногда простая человеческая улыбка может вырвать на время из нечистот отчаяния, вырвать мысль из грязи, утопающую на самом дне отстоя человеческой жизни.
- Не бойся, - произнёс я почти бодро, - в нужный момент я буду в форме.
- Да?
- Я не герой, я простой людя и постараюсь не подвести, просто иногда на меня вдруг сваливается уныние.
- Мне геройства не нужно, мне нужно, нам нужно, - запнувшись, поправился Гаят, - чтобы ты сделал своё дело.
- Смерть на копьях или мечах, или быть разодранным на части вас не устаивает?
- Нужно чтобы ты сделал своё дело, победил всё зло на земле. Нужно чтобы люди не гибли ни завтра, ни после завтра, никогда.
- Оптимист, а как быть со злом в моём сердце? Разве это возможно, то о чём ты просишь? Зло как опухоль разъедает сердечный мускул, отравляя ядом вины всю мою сущность.
Внезапно почувствовав удушье, я судорожно рванул ворот, и чуть не задохнулся от резкого спазма схватившего моё горло. Слёзы выступили у меня на глазах.
- Разве это возможно? - отдышавшись, повторил я, потерянно оглядываясь, в слабой надежде найти лекарство от душевной боли и безразличия, охватившего мой обессилевший мозг в тот миг, когда, поддавшись отчаянию, я опустил руки.
И не находил, всё было как всегда, и кругом было пусто, настолько силён был яд проникший в мои мысли.
- Я тебя не узнаю, с тех пор как мы побывали в рудниках Басаврюка, ты сам на себя не похож. Сейчас не хватает чудища болотного, вот было самодовольное существо, тебе бы не помешало кое в чём брать с него пример.
Я с удивлением воззрился на воина.
- А ещё что?
- То, что слышишь, нет, если ты трусишь, хочешь умереть - умри, но сделай то, зачем все мы здесь, иначе, зачем всё это? Мы тебя пожалеем, будем тепло вспоминать, я даже панихиду закажу, я на голове пройдусь, я лягушку съем, что угодно, только не раскисай, сделай свою работу, или всё бессмысленно, мы проиграем войну, даже если выиграем битву.