- Понесло, да?
- Отдай кому-нибудь этот булыжник, пользы от него сейчас чуть, а для тебя есть работа интереснее.
- Значит, придумал? - старик улыбнулся одними уголками своих глаз.
- И нет в мире ничего нового, и не будет, придётся продемонстрировать, какую боль может причинить знание замешанное на науке.
Рядом с треском разорвалась шаровая молния.
- Ах так? Поджарь ка их Велес! Дай им жару, чтоб дым из ушей пошёл.
Лицо старика вытянулось.
- Георгий, ты рехнулся, чтобы сжечь такие туши, надо сил куда как по-более чем есть у такого старика как я.
- Слушай меня, не надо их сжигать, только поджарь их, подогрей броню, сколько сможешь. Ну же старик, делай, я тебе говорю.
Велес, уже поднёс палец к виску, но, видя моё возбуждение, сам загорелся решимостью, воспылав желанием поджарить демонов. Солнце уже зашло, и облака на западе окрасились в пурпурные тона, быстро меркнущие под наползающей тенью сумерек.
И снова демоны приливной волной ринулись на крепость. Заскрипели камнемёты, звонко тренькнула тетива, и посыпались стрелы, поющие прощальную песнь смерти. И снова, в который уже раз, выступили вперёд гномы, усталые, с посеревшими от изнеможения лицами, только сверкающие глаза да задиристо торчащие бороды, говорили, что не так просто сломать гордый дух свободолюбивого народа. Вековые дубы дали им крепость, ручьи, звенящие в тенистых рощах, напитали их жилы, свободный ветер стёр границы с горизонтов и сдул путы с сердец, бьющихся ровно и мощно в ритм дыханию самой земли.
И гномы бились, падали мёртвые, как подпиленные деревья, увлекая за собой, в крутую бездну много врагов, но оставшиеся заполняли брешь и топоры вздымались, и обрушивались с сокрушительной силой, и никто не выдерживал их ударов, несущих верную смерть.
Под стать им эльфы, такие непохожие, и похожие одновременно. Они сверкают лучезарной красой, словно паутина, переливающаяся капельками росы по утрам, трепещущая в лучах восходящего солнца, и сейчас они укрыты паутиной, так густо летят их точные стрелы, иглами пронзая серую мглу. Но тот же ветер обдувал их лица, та же земля их взрастила и вспоила прозрачной водой чистых озёр и быстрых рек, вскормила хлебом и нектаром полевых даров, и те же деревья давали благодатную тень, укрывая от жарких лучей в знойные дни. Они пришли, и умирают за нашу жизнь, ибо их прошла, исчезла в глубокой старине, сказочной дали, где нет зла, в тихих и счастливых воспоминаниях. И они бьются, ставя на карту так много, отдавая долг чести и совести. Творения неземной красоты, соцветия древнейшего рода союза чистых сердец.
А вот и люди. Ну, люди есть люди, этим всё сказано, смешение всего, что есть сущего с тем, чего ещё нет и в помине, добро вываленное в грязи последних подворотен, самых нечистых выгребных ям, добро провонявшее омерзительным запахом ненависти, зависти и злобы, замешанные в лохани мирской суеты. Они дерутся отважно, очень отважно, но кто знает, кто знает.
Я чувствую онемение в уставшей руке, надо же, даже не заметил, как выхватил меч, и рублю направо и налево. Я человек, и у меня вся жизнь впереди, полная борьбы с соблазнами, ведь я тоже покрыт нечистотами, и должен противиться их поползновениям в глубь души, до самой смерти предстоит мучительная борьба с искушением, в тщетной попытке очиститься.
Идёт битва, и я кромсаю на части косматые тела проигравших в этой борьбе. В последний миг они узнают меня, видят цвет рвущей их стали и пытаются отпрянуть, опрокидывая друг друга в стремлении вырваться. Но поздно, не возможно уйти от самих себя, и от моего меча, и вот уже следующий корчится на острие, и белая пена падает с синеющих губ на чёрное лезвие.
Без перерыва работает мясорубка. В наступающей темноте ослепительными метеорами проносятся сияющие золотом молнии, взрываясь, они на миг освещают всё, заливая окрестности ярким белым светом. В этот миг миллионы искр жёлтыми брызгами падают на острые грани летящей стали.
То вдруг мелькнёт элементаль, и тут же скроется во мраке, то призрак изогнётся вопросительным знаком и растворится в воздухе так и не получив ответа. Кругом беспрерывное движение, столкновение исполинов, тёмных гор вырывающихся из мрака, чтобы разбиться о неприступные утёсы крепости.
В очередной раз меч взлетает и со свистом падает вниз. В эту секунду, потерявшись в реальности, запутавшись мыслями в беспрерывно мечущихся ощущениях, я вдруг вижу себя со стороны. Меч взлетает, и, описав короткую дугу, обрушивается на меня, и я вдруг ощущаю смертный холод и режущую остроту стали, чувствую вкус горького железа на губах и тело пронзает яростная боль, будто зверь давно алчущий и, наконец, дорвавшийся до добычи.
Странное чувство, как не хочется умирать. Но что это? Это не я. Руки, ноги, острые когти, я понимаю, что на миг слился с подсознанием напавшего демона. Значит и ему не хочется умирать, и я падаю, падаю в бездну, и тоска ядовитой змеёй сжимает мертвеющее горло, накатывая на блекнущие глаза смертную пелену.
Нет. Какое-то странное чувство шевелится в глубине сердца, но не может пробиться на свободу из-за калёных решёток кованой стали, быть может, это жалость? Раб, демон - раб, больший раб их всех, лишённый всякого выбора. Я это знал, но на самом деле ощутить его внутренне напряжение, страх и отчаяние существа давно прекратившего всякую борьбу за спасение души своей. Уж слишком много зла он сделал и не может сам себя простить, и не ждёт прощения. Нет, не правда, уже давно затоптаны, вдавлены в грязь все былые воспоминания, полная безысходность, и он ищет дикого наслаждения, сладострастья, в убийстве, в миге, когда жизнь рвётся из раздавленных внутренностей поверженного врага.
Но ещё больше радости он находит в совращении, алчном предвкушении бесконечного падения себе подобного. Погибнув, он хочет забрать с собой как можно больше, ведь это не справедливо, как ему кажется, когда страдает он один, весь мир виноват в том, что с ним стало, так пусть же мир гибнет с ним, или хотя бы те до кого дотянутся его длинные руки.