- Ну и ладно.
Я разозлился. Старик чуть заметно усмехнулся.
- Постой. Он подошёл ко мне вплотную, и жаркий шёпот обжёг мой слух.
- И изгнал Адама и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенны и меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.
- Эдем? От одного слова, меня бросило в жар.
- Постой, он же залит водой, озеро Хаммер поговаривают непрозрачного, белого, как вода с молоком, цвета, от растворённого в нём известкового ила, или это другое место.
Велес меня уже не слушал, словно злой дух вошёл в старика, он тихо, как в бреду шептал. Я нагнулся пониже, чтобы расслышать.
- Придёт день Господень... и тогда небеса с шумом перейдут, стихии же, разгоревшись, разрушаться, земля и все дела на ней сгорят. Воспламенённые небеса разрушатся, и разгоревшиеся стихии растают, мы же по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда. Мы, оставшиеся... восхищены будем на облаках в сретение Бога. Нет, нет, нет, они не мы, да, нет. Глаза старика засияли неестественным блеском, пот градом струился по его лицу, вычерчивая светлые полоски на покрытом пылью лбу. Мне стало страшно.
Старик, будто унёсшийся в неизведанное, продолжал. Се, идёт Господь со тьмами святых ангелов своих сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие, и во всех жестоких словах, которые произносили на Него нечестивые грешники. Нет, прав ты Енох, да, я слышу тебя, да, но мы, ещё не поздно, нет, послушай, нет, да мало, одной мало, а те, кто может спастись, или мог, но не пришлось, не совпало, да. Я протянул руку, намереваясь что сделать, но Велес вдруг успокоился, некоторое время он ещё к чему-то прислушивался, и печальная улыбка блуждала на его устах. Потом он посмотрел на меня, и взгляд его был осмысленным и уже не горел безумным блеском. В великий момент бей в голову.
- Что? - вскричал я.
- Сотри главу змия, поражай его в голову, и помни, он знает.
- Кто знает? Куда мы идём? Да ответь же мне.
Но старик замкнулся, весь ушёл в себя и больше меня не слушал, или не слышал. В раздумьях я вернулся к Лане, и обнял её гибкий стан. Она молчала, и это беспокоило меня, в какой-то момент в моём воображении вдруг предстала свернувшаяся кольцом змея, готовая броситься, и я обнимаю её гибкое, пружинистое тело. Но я тут же отбросил эту мысль, в жизни надо довериться хоть одному человеку, это и есть любовь. В какой-то момент я увидел, что она смотрит на меня, и захотелось мне, чтобы разозлилась она, ибо я был в расстроенных чувствах и был раздражён, верно, оттого, что шёл один по своему пути. По слабости, уже в который раз, захотелось мне услышать слова утешения, ощутить то самое чувство детского умиротворения. Не дождался, рука Ланы сжалась, став вдруг твёрдой и холодной, словно высеченная из розового мрамора.
- Не говори, не надо, - прочёл я в её глазах.
- Откуда ты знаешь? - спросил я.
- У тебя вид потерянного ребёнка, плачущего в темноте.
- Ты права, ну и что ж, ранее сидя дома, я терзался от безделья и не знания своего места в великом круговороте, но теперь я в деле, и вроде бы, скучать, не приходится, но всё равно потерян и терзаюсь, конечно, какое дело тебе до этого. В пять лет, я чувствовал себя десятилетним и был любимчик девочек, видевших во мне стремление. Когда мне было десять, я интересовался девочками, ибо мне было двадцать, двадцать два, но я не мог быть интересен женщинам. Сейчас мне двадцать шесть, но я стар, и никто, моего возраста, меня не понимает, в пятьдесят я буду мертвец, и в глазах поселится вечность, и я буду одинок. Я уже одинок, это как бесконечность, и ты ползаешь в этой вселенской бесконечности как микроб в сфере вечного нуля.
Её глаза наполнились грустью и печалью нежной любви и верности. Разве я не с тобой, - мягко укорял внимательный взгляд.
- Посмотри на Гаята, он всегда твёрд и целеустремлён, когда надо мягок, когда вынужден - жесток. Знаешь, почему он спокоен? Он не тщеславен, он не спрашивает, почему он не Бог и не царь, но по-своему он велик. Он знает, что рождён человеком и это самая большая честь, выражение самого искреннего доверия, что только может быть в жизни, разве ты этого не понимаешь?
- Пусть так, но и он не знает всего.
- Бог знает ответы.
- А знает ли Бог, зачем он сам?
- Дурак, если не знаешь ты, это не значит, что не знает никто, тщеславный червь.
- Прости, не знаю, как так вышло, поверь, я не строю Вавилонской башни, просто мне не по себе. Когда человек долго не в своей тарелке, он начинает бить чужую посуду, я слишком долго в поиске, и сам не знаю уже что хочу, да и знал ли когда, я просто схожу с ума. Прости, прости меня.
И между нами повисла мёртвая тишина, и пылинки превратились в твёрдые астероиды, мечущиеся в пространстве, и понимание исчезло как мираж на ветру, осталось лишь одиночество. Вот такие вот дела, пауза затянулась, превратившись в неловкое чудовище с противными глазками, не знаешь, как от неё избавится. А тут ещё нарастающее волнение, словно медленно, но верно погружаешься в пучину страха, вроде как колени уже дрожат, но ещё не вопишь во всю глотку.
Есть правда способ избавиться от подобных ощущений, маленький самообман. Надо соскрести всю дрянь из своей души, смять в шарик и, представив зелёный стол, бильярдный кий и облако табачного дыма, забросить этот шар в помойное ведро, как в лузу. Непременно, сверху придавить стопудовыми гирями душевной тяжести, плюнуть и забыть, думать о чём-то другом, приятно сексуальном или ещё о чём, лишь бы это захватывало, и не было в тягость. Первый вариант помогает сто пудово. Точно говорю, бодрость духа щекочет ум и обостряет сообразительность, это природное электричество для нервных окончаний.
И ещё есть кнутик, способный подхлестнуть дух под зад, этакий природный эликсир. Хм, ладно, это перебор, всё же алкоголь может и радикальное средство для уравниловки классов, в смысле всех делает свиньями, но быть свиньёй не всякому охота, так что, обратимся к фантазии.