На прощание «дракон» сунул Ольге игрушечную корону из-под ёлки:
— Ты — королева скорой помощи!
— Вот только трона не хватает, — усмехнулся Артём, разглядывая пластиковый аксессуар.
Следующий вызов пришёл как ледяной удар: «Тверская, 18. Женщина, 28 лет. Угроза суицида».
Тверская кипела, как перегретый котёл. Новогодние гирлянды, растянутые между фонарными столбами, мигали ядовито-яркими цветами, превращая снег под ногами в калейдоскоп из розовых, синих и золотых бликов. Витрины бутиков, затянутые искусственным инеем, сияли манекенами в мехах и вечерних платьях, будто насмехаясь над драмой на высоте. Воздух был густ от запаха жареных каштанов, сладкой ваты и металлической свежести мороза.
Толпа зевак сбилась в живой ковёр под карнизом. Студенты в смешных шапках с помпонами, бизнесмены с дорогими кожаными портфелями, подростки в наушниках — все они уставились вверх, словно наблюдали за уличным перформансом. Телефоны, поднятые над головами, мерцали как стая светлячков.
— Спрыгни уже, скучно! — орал парень в косухе, обняв подругу.
— Не слушай его, родная! — кричала пожилая женщина в платке, крестя воздух. — Бог терпел и нам велел!
Полицейские, растягивавшие брезент, походили на муравьёв, атаковавших кусок сахара. Оранжевая ткань колыхалась на ветру, цепляясь за крыши припаркованных машин. Инспектор с мегафоном пытался расчистить пространство:
— Отойдите за ограждения! Это не цирк!
Но толпа лишь густела. Уличный фотограф в оленьей шапке продавал моментальные снимки «на фоне трагедии». Бродячий торговец раздавал горячий глинтвейн в бумажных стаканчиках, крича:
— Грейтесь, граждане! Шоу надолго!
На балконах соседних домов стояли люди в халатах и тапочках, снимая происходящее на камеры. В одном из окон третьего этажа мальчик лет семи прижался к стеклу, держа в руках игрушечную машинку — его оттащила мать, захлопнув шторы.
Снег, падавший крупными хлопьями, растворялся в тепле человеческого дыхания и дыме из ближайшего гриль-бара. Где-то вдалеке гремел салют, окрашивая небо вспышками, но здесь, под карнизом, время словно застыло — между жизнью и смертью, между праздником и кошмаром.
Даже уличные фонари здесь горели иначе: их свет, обычно тёплый и уютный, теперь казался хирургически-холодным, выхватывая из темноты лица — одни любопытные, другие испуганные, третьи равнодушные. А высоко над ними, за стеклянным щитом мороза, девушка болтала ногами, будто дирижируя этим адским оркестром.
— Лифт сломан, — сообщил участковый. — Только по лестнице.
Они мчались вверх, обгоняя пожарных. На последнем пролёте Артём схватил Ольгу за локоть:
— Никаких резких движений. Говори спокойно, слушай. И…
— И?
— Вернись целой, — он вытолкнул её на крышу.
Холодный ветер хлестнул по лицу. Девушка на карнизе обернулась — её лицо под неоновой вывеской казалось фарфоровым, красивым и надтреснутым.
Холод выбелил её кожу до фарфоровой прозрачности, а неоновая вывеска «24/7 Кофе» бросала на лицо синеватые блики, словно подчёркивая трещинки в гриме. Чёрные распущенные волосы метались на ветру, как испуганные птицы, а в глазах — слишком больших, слишком ярких — читалась странная смесь: детский испуг и взрослая усталость. Алые губы, стиснутые в ниточку, дрожали не от холода, а от чего-то глубже. Даже её поза — ссутулившаяся, но упрямо держащаяся за ржавую трубу — напоминала сломанную фарфоровую куклу, которую кто-то всё же поставил на полку, чтобы любоваться.
— Не подходи! — она вцепилась в ржавую трубу. — Иначе спрыгну!
Ольга сбросила белый халат, чтобы не пугать своим видом, и сделала шаг вперёд:
— Меня зовут Ольга. Можно присесть? Ноги устали.
— Ты… врач? — девушка всхлипнула. — Врачи не помогут.
— Сегодня я уже принимала роды в лифте и вытаскивала шампур из глаза. — Ольга опустилась на бетон в двух метрах от края. — Попробуй удивить меня.
История лилась, как кровь из вены: муж-изменник, увольнение, долги, ребёнок, которого забрали свекрови. Ольга слушала, кивая, потихоньку сокращая дистанцию. Где-то внизу Артём, бледный как мел, следил через бинокль.
— …а потом я поняла — я никто. — Девушка сжала фото с малышом. — Ему лучше без меня.
— Врёшь! — резко сказала Ольга. — Ты — мать. Матери всегда находят силы.
Она достала из кармана смятую фотографию — себя с мамой у старого деревенского дома. Настоящую, не постановочную.
— Видишь эту женщину? Она работала на двух работах, когда я поступала в мединститут. Однажды упала с лестницы, сломала руку — и всё равно пошла убирать в школе, чтобы мне на учебники хватило. — Ольга сглотнула ком в горле. — Матери не сдаются. Даже когда больно.