Над городом грянул салют, окрасив небо в синие и красные всполохи. В этот момент Ольга прыгнула вперёд, обхватив девушку за талию. Они рухнули на бетон, выбив друг у друга воздух.
— Дура! — рыдала та, бьющаяся в её объятиях. — Зачем ты это сделала?!
— Потому что ты — мать.
Он стоял, прислонившись к борту «скорой», будто только сейчас понял, как дрожат колени. Пальцы сжимали ампулу с седативным так, что прозрачный пластик трещал под натиском. Вены на руке вздулись, как канаты, а костяшки побелели — словно пытался раздавить не стекло, а собственное бессилие.
Его взгляд, обычно холодный и собранный, сейчас прожигал Ольгу насквозь. Глаза — серые, как декабрьское небо перед снегопадом — метались между укором и чем-то мягким, почти нежным. Брови сдвинулись в резкую черту, но уголки губ дёргались, будто боролись между желанием выругаться и... улыбнуться.
Ветер трепал прядь тёмных волос, выбившуюся из-под шапки, а снежинки таяли на его ресницах, словно слёзы, которые он никогда не позволит себе пролить. Дыхание вырывалось прерывистыми клубами пара, сливаясь с дымом от работающего двигателя.
— Ты... — начал он, но голос сорвался в хрип. Вместо слов резко протянул шоколадку — ту самую, «Королевскую» с фундуком, что всегда носил в кармане на случай гипогликемии у пациентов. Обёртка была смята, будто её сжимали в кулаке долгие минуты.
Сирена другой «скорой», проносившейся мимо, осветила его лицо алыми всполохами. На мгновение стало видно, как дрогнула челюсть, как напряглись мышцы шеи — всё тело кричало о ярости, страхе, гордости. Но когда он наконец нашёл слова, они вышли обезличенными, как протокол:
— В следующий раз будешь прыгать — привяжу ремнями к каталочке. Поняла?
Но в том, как он сунул шоколадку ей в руку — небрежно, почти бросил — была та самая недосказанность, что висела между ними все эти годы. Как признание, застрявшее в горле.
— От «дракона». Говорит, королевам положено.
Рассвет застал их на крыше подстанции.
Небо на востоке медленно переливалось из чернильно-синего в цвет раствора марганцовки — розовато-лиловый, с первыми золотыми прожилками. Лёд на перилах крыши, ещё минуту назад сизо-серый, теперь искрился, словно его посыпали сахарной пудрой. Снежные хлопья, застрявшие в ржавых вентиляционных решётках, таяли, превращаясь в бриллиантовые капли, и падали вниз, рисуя на асфальте узоры-химеры.
Смирнов, прислонившись к трубе, прикрыл глаза, но рыжий помпон на его шапке дёргался на ветру, как сигнальный флажок. Пустая бутылка из-под «детского шампанского» лежала рядом, и первые лучи солнца играли в её стекле, отбрасывая на снег радужные зайчики — будто сам рассвет подмигивал этой пародии на праздник.
Воздух звенел от тишины, редкой для Москвы. Гул машин на Садовом кольце казался приглушённым, словно город, затаив дыхание, наблюдал за тем, как ночь сдаёт дежурство. Даже сирена проезжавшей вдалеке «скорой» звучала приглушённо — один протяжный вздох вместо привычного рёва.
— Притворщик, — фыркнула Ольга, завернувшись в одеяло. — Ты же не пил.
— А кто сказал, что храпеть можно только пьяным? — Смирнов приоткрыл один глаз, ухмыльнувшись. — Это я так… атмосферу создаю.
Она швырнула в него смятый носок. Смирнов ловко увернулся, и носок улетел за перила, вниз, к сугробам во дворе.
Смятый носок появился из кармана халата Ольги. Она всегда носила с собой пару чистых носков — на случай долгих вызовов в мороз. Этот, случайно оставшийся после прошлой смены, превратился в импровизированное «оружие». В спешке она даже не заметила, как он закатился в укладку, прилипнув к рулону бинтов.
— Антистресс-носок, — усмехнулся бы Смирнов, если б знал. — Надо добавить в протоколы: «При ЧС метать носки в неадекватных коллег».
Артём, стоявший у края крыши, обернулся. Его тень, вытянутая и остроконечная, легла на снег, как стрелка гигантского компаса — будто указывала направление: «Вперёд. Всегда вперёд».
— Вот и размялись, — проворчал Артём, наблюдая, как первые лучи солнца растапливают иней на стёклах. — Теперь иди, «атмосферу» в гараж создавай. Машину проверять.
Смирнов, ворча, поплёлся к лестнице, нарочито громко зевая. Фыркнул, отряхиваясь от снега, который Ольга зацепила броском. Носок мирно улёгся в сугробе, став добычей дворового кота, принявшего его за странную мышь-мутанта.
Ольга потянулась за термосом, вдруг осознав, что даже на этой продуваемой крыше есть своё странное тепло — от смеха, который вопреки всему пробивался сквозь усталость.
— Я соврала той девушке, — выдохнула она. — Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать.