Артём, сидевший рядом, протянул термос с чаем:
— Зато ты стала той, кто вытаскивает других.
Где-то внизу Виктор орал, требуя бинтов для похмельного «Деда Мороза». Ольга достала из кармана открытку с ёлкой из лейкопластыря: «Спасибо, что вернулась. В профессию. В Москву. В…»
— Здесь не хватает одной буквы, — она повернулась, но Артём уже спускался по лестнице, крича что-то про новый вызов.
Сирена заглушила недосказанное.
Она вертела открытку в пальцах, будто пыталась разгадать шифр. Лейкопластырь на месте ёлки слегка отклеился — кто-то явно торопился, вырезая треугольники ножницами из перевязочного пакета. Слова «В…» были написаны тем же синим маркером, что подписывали пробирки в лаборатории.
«Почерк как у Артёма, но не может быть… Или может?»
Внизу Виктор орал что-то про «Деда Мороза с белочкой», но её сознание цеплялось за эту открытку, как за спасательный круг.
«Вернулась в профессию» — да, но это стоило ей шести лет бессонных ночей, слез над учебниками и того вечера, когда она рвала его письма в крошечной съёмной квартирке.
«В Москву» — город, где он остался. Город, который она ненавидела за пробки, за его семью, за ту самую клинику с портретом деда-академика в холле.
«В…» — здесь чернила расплылись, будто рука дрогнула. Или намеренно остановилась.
«В нашу жизнь? В моё сердце? Войну, которая между нами?»
Она провела пальцем по неровным краям пластыря. Вспомнила, как в ординатуре он учил её накладывать швы: «Ты слишком сильно натягиваешь нить. Расслабь пальцы — они должны помнить, что сшивают живую плоть».
«А если это он… Почему не дописал? Боится? Или просто подпись не влезла?»
Из оперативной донёсся смех Виктора — он, наверное, уже примотал «Деду Морозу» бинты в виде бантика. Ольга судорожно сунула открытку обратно в карман.
«Нет. Не дам себе надеяться. Не снова» — но уголок рта сам потянулся вверх, когда представила Артёма, корпящего над клеем и ножницами.
И тут же мысленный голос матери, будто из прошлого: «Олюш, не ищи сложного там, где просто. Может, он просто говорит «спасибо»?»
— Ага, — прошептала она в пустоту, — и ёлку из пластыря добавил для скромности.
Рассветный ветер подхватил её слова и унёс через крыши, где-то к шпилю сталинской высотки, оставляя вопрос висеть в морозном воздухе — неразрешимым, как та незаконченная фраза.
Глава 6: В которой робот становится пациентом, а молчание кричит громче сирен
Утро следующей смены началось с того, что Смирнов въехал в сугроб. Не в метафорический, а в самый настоящий — трёхметровую снежную крепость, возведённую дворником Геннадием у ворот подстанции. Тот, видимо, вдохновился детскими воспоминаниями о блокадных укреплениях и решил превратить служебный въезд в подобие ледяного редута.
— Это не я! — Смирнов высунулся из окна «скорой», сбивая шапку с рыжим помпоном. — Это снег сам на меня пополз! Восстание снеговиков началось, я же говорил!
Ольга, стоя на крыльце с бумажным стаканчиком кофе, фыркнула. Пар от напитка сливался с её смехом:
— Геннадий, похоже, решил, что мы слишком скучно въезжаем на работу. Подарил нам эльбрус в миниатюре.
Сугроб искрился на солнце, как гигантский кекс, посыпанный сахарной пудрой. Верхушка его была увенчана вмёрзшей лопатой — видимо, дворник, уходя, воткнул её как флаг завоевателя.
Артём, появившись из-за угла с папкой в руках, оценил ситуацию одним взглядом:
— Смирнов, ты либо включай полный привод, либо признай, что водишь как бабушка на «Жигулях».
— Да я щас! — фельдшер рванул газ, колёса взвыли, разбрызгивая снежную крупу. «Скорая» дёрнулась, зарылась глубже, и помпон на шапке Смирнова грустно поник.
Из-за сугроба, словно снежный дух, материализовался Геннадий. В ватнике, подпоясанном телефонным кабелем, он опирался на метлу-ветерана, потерявшую половину прутьев.
— Чего разбушевались? — хрипло спросил он, выплевывая окурок в сугроб. — Это ж искусство! Снежная инсталляция называется. Для красоты.
— Красота чуть не сломала подвеску, — Артём ткнул пальцем в примятый борт машины.
— Зато душа радуется! — дворник расцвёл улыбкой с тремя зубами. — В молодости, помню, мы в деревне…
— Геннадий, — Ольга прервала его, подмигивая, — если выкопаешь Смирнова до обеда — дам шоколадку.
Пока дворник, оживившись, начал копать лопатой, Артём подошёл к Ольге. Его тень упала на снег, остроугольная и чёткая, как бумажный силуэт.
— Ты с ним слишком мягка.
— А вы слишком жёстки, — она отпила кофе, наблюдая, как Смирнов вылезает из кабины, облепленный снегом, как кулич из сахарной глазури. — Иногда надо просто…