— Это шутка? — Артём переспросил у диспетчера.
— Нет, — голос в рации звучал так же измученно. — Дети отказываются уходить, пока «снеговику не сделают CPR»…
На аллее, усыпанной искрящимся снегом, их ждал «пациент» — снеговик с морковным носом-крючком, глазами из угольков и ведром, надвинутым набекрень, словно модный берет. Вокруг него кружила ватага детей: мальчик в очках с дизайном Человека-паука тыкал в снег игрушечным термометром, а девочка с косичками-«пружинками» размахивала блестящей палочкой, крича:
— Он дышит полярным ветром! Вы обязаны его спасти!
— Его температура минус десять! Он умирает!
— Ребята, снеговики не живые… — начала Ольга, но девочка с косичками перебила её:
— Ты ничего не понимаешь! У него душа из северного сияния!
Артём, к всеобщему удивлению, достал из укладки настоящий стетоскоп и приложил к снежной груди:
— Сердцебиение слабое. Нужна экстренная помощь.
Дальше было как в сказке: «уколы» из снежных шариков, «бинты» из шарфов, и даже «дефибрилляция» веткой. Когда снеговик «ожил» (Артём незаметно подправил ему глаза-угольки), дети зааплодировали.
— Вы лучший доктор! — девочка сунула ему леденец в виде сердца.
— А ты? — Ольга подняла бровь, когда они уезжали.
— Что «я»? — он развернул леденец, на обёртке которого было написано «Ты волшебник!».
— Никогда бы не подумала, что вы умеете… играть.
— Я много чего не умею, — он резко отвернулся, но в уголке глаза дрогнула тень улыбки.
Квартира Маргариты Петровны встретила их запахом затхлости и алкоголя. Воздух был густым, словно пропитанным слезами и пылью распакованных коробок. На полу, среди груды старых журналов и смятых платьев, валялась фотография: молодой мужчина в подтяжках и с гитарой, обнимающий Маргариту в платье цвета василька. Теперь стекло рамки треснуло, разделив их улыбки зигзагом, как ножом.
— Он ушёл к ней! — женщина метнула ножницы в стену, оставив царапину на обоях с ромашковым узором. — Сорок лет! А он… — её голос сорвался в хриплый шепот, — назвал меня тюремщиком.
Артём, присев на корточки рядом с разбитой вазой, поднял рассыпавшийся засушенный цветок.
— Ромашки, — сказал он неожиданно мягко, вращая стебель в пальцах. — На вашей свадьбе, наверное, тоже были ромашки?
Женщина замерла, будто её ударили током.
— Как… вы знаете? — её пальцы сжали подол растерзанного свитера.
— Потому что они не вянут, — он кивнул на фотографию, где Маргарита держала букет скромных полевых цветов. — Даже когда всё остальное рассыпается в прах.
Пока Артём говорил о первом танце под «Лунную сонату» в ДК «Металлург», Ольга краем глаза заметила в углу верёвку, привязанную к люстре. Бисерная гирлянда, свисавшая с потолка, звенела, как кандалы, когда она встала на трясущийся табурет. Ножницы в её руках щёлкнули, перерезая провод, и люстра с грохотом рухнула на паркет, осыпав пол осколками хрусталя.
— Вот так, — прошептала Ольга, глядя на осколки. — Красиво и бесполезно.
Маргарита Петровна, словно очнувшись, заговорила сквозь слёзы:
— Мы танцевали на крашеном полу… Я сломала каблук, а он… — её пальцы вцепились в рукав Артёма, — он снял туфлю и дотанцевали босиком.
Артём не отстранился. Его лицо, обычно каменное, дрогнуло:
— А шампанское было кислым.
— Как щи! — женщина фыркнула сквозь сопли, и вдруг засмеялась — хрипло, надсадно, по-детски. — Мы смеялись, что это предзнаменование…
Ольга, наблюдая за ними, поймала себя на мысли: Он говорит не с ней. Он говорит с матерью. Обрывки прошлой ссоры всплыли в памяти: «Ты никогда не станешь врачом!» — кричал Артём в пустую квартиру, а в углу валялась перерезанная проводка от лампы.
Когда психиатры увели Маргариту, завернутую в алюминиевое покрывало, Артём задержался у разбитой рамки.
— Моя мать… — он раздавил сапогом осколок стекла. — После развода резала провода. Говорила, что папа «украл ток её жизни».
Ольга, не дыша, ждала продолжения. За окном завыла метель, засыпая снегом машину скорой.
— Я находил её на полу с ножницами… Она плакала, называя меня Артуром. Это имя отца. — Он резко повернулся, пряча лицо в тени. — Думаю, сегодня мы закончили.
На обратном пути Ольга заметила, как его пальцы бессознательно мнут край халата — там, где когда-то была дырка от ножниц. Она хотела спросить: «Почему ты рассказал это мне?», но вместо этого врубила сирену, заглушая тишину, что висела между ними тяжелее снежных туч.
А в кармане её халата лежал осколок хрусталя из люстры — острый, как невысказанное признание.
На крыше, куда она поднялась «подышать», ветер вырвал из кармана открытку. Поймав её, Ольга заметила новые слова, дописанные поверх пластыря: